Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Глава двенадцатая. МАРШАЛ ДЕ РЕЦ




Глава двенадцатая

МАРШАЛ ДЕ РЕЦ

II. Суд

 

 

Внешний вид маршала. – Пьер де Лопиталь. – Обвинительный акт. – Суд откладывается. – Встреча маршала со слугами. – Показания Анрие. – Пуату уговаривают признаться во всем. – Затяжной процесс. – Колебания герцога Бретонского

 

10 октября Николя Шато, секретарь герцога, отправился в крепость Шато‑ дю‑ Буффе, где сообщил узнику, что на следующее утро тот должен лично предстать перед мессиром де Лопиталем, президентом Парламента Бретани, сенешалом Ренна и верховным судьей герцогства Бретонского.

Сир де Рец, который числил себя уже членом кармелитского братства{121}, встретил его в белых одеждах, распевая литании. Когда повестка о вызове в суд была оглашена, он приказал пажу угостить секретаря вином и лепешкой, а сам с благочестивым и покаянным видом возобновил молитвы.

Утром Жан Лаббе с четырьмя солдатами доставил де Реца в помещение суда. Маршал просил, чтобы его сопровождали Анрие и Пуату, но ему было в этом отказано.

Жиль де Рец надел все боевые знаки отличия, словно желал произвести впечатление на судей: на шее у него висели массивные золотые цепи нескольких рыцарских орденов. Вся одежда, за исключением камзола, была белой в знак покаяния. Камзол из жемчужно‑ серого шелка украшали золотые звезды и алый кушак, с которого свешивался кинжал в алых бархатных ножнах. Ворот, обшлага и полы камзола были отделаны мехом белого горностая, на что имели право только самые родовитые вельможи Бретани. Длинные остроносые туфли также были белого цвета.

Никто, глядя на сира де Реца, не подумал бы, что он был настолько жесток и порочен, как все считали. Напротив, лицо его, несколько бледное и печальное, отличалось спокойствием и задумчивостью. У него были светло‑ каштановые волосы и усы. Борода же, подстриженная клинышком, отличалась от всего остального черным цветом, который при определенном освещении отливал синевой. За эту особенность сира де Реца прозвали Синей Бородой, и под этим именем он фигурировал в фольклоре, где события его жизни излагались несколько иначе.

Но более пристальный взгляд отмечал во внешности Жиля де Реца нечто напряженное: нервное дрожание губ, судорожное подергивание бровей и главное – затаенную злобу в глазах. Все вместе это оставляло странное и зловещее впечатление от этого человека. Порой он скрежетал зубами, подобно дикому зверю, готовому напасть на свою жертву, и тогда его губы плотно сжимались, словно исчезали вовсе.

Временами его взгляд становился настолько пристальным, а зрачки, в которых сверкало потаенное пламя, так расширялись, что радужные оболочки, казалось, заполняли круглые и глубоко запавшие глазницы. В эти мгновения лицо его покрывалось мертвенной бледностью, лоб, особенно на переносице, бороздился глубокими морщинами, а борода топорщилась и принимала явственно синий оттенок. Но проходил миг, и его черты снова разглаживались, на губах появлялась любезная улыбка, и лицо приобретало безмятежное выражение с налетом легкой печали.

– Господа, – заговорил он, приветствуя судей, – прошу вас поторопиться с рассмотрением моего злосчастного дела и по возможности скорее принять решение, ибо я преисполнен рвения посвятить себя Господу, отпустившему мне мои тяжкие грехи. Заверяю вас, я безотлагательно внесу пожертвования в храмы Нанта, а также раздам б о  льшую часть состояния бедным во спасение своей души.

– Монсеньор, – торжественно ответствовал Пьер де Лопиталь, – забота о спасении души – дело важное, но нас, с вашего позволения, ныне более беспокоит забота о спасении вашего тела.

– Я исповедался у настоятеля кармелитов, – безмятежно поведал маршал, – получил от него отпущение грехов и причастился, следовательно, я очистился от всякой вины.

– Человеческий суд отличен от Божьего суда, монсеньор, и я не могу сказать вам, каким будет приговор. Приготовьтесь к защите и выслушайте выдвинутые против вас обвинения, которые огласит господин помощник прокурора Нанта.

Чиновник поднялся и зачитал следующий обвинительный акт, который я привожу здесь в сокращении:

«Выслушав горькие жалобы от нижеперечисленных жителей Нантского диоцеза (далее следуют имена людей, у которых пропали дети), мы, Филипп де Ливрон, помощник мессира прокурора Нанта, уполномочили благородного и ученого мессира Пьера де Лопиталя, президента Парламента Бретани и пр., привлечь к суду высокородного и могущественного аристократа Жиля де Лаваля, сира де Реца, владетеля Машкуля, Энгранда и других поместий, маршала Франции и советника его величества короля, на основании того, что:

– упомянутый сир де Рец похитил или распорядился похитить многих детей, не десять или двадцать, а тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, сто, двести и более, бесчеловечно убил и умертвил их, а затем сжег их тела, обратив в пепел;

– погрязши в пороке, упомянутый сир де Рец, невзирая на установленный велением Господа закон, по которому каждый должен повиноваться своему господину… напал на Жана Леферона, подданного герцога Бретонского, когда упомянутый Жан Леферон был попечителем поместья Мальмор от имени брата своего, Жоффре Леферона, которому упомянутый господин передал во владение упомянутое поместье;

– упомянутый сир принудил Жана Леферона отдать ему упомянутое поместье, более того, присвоил это владение вопреки приказу герцога и законному праву;

– упомянутый сир арестовал сержанта герцога, господина Жана Руссо, посланного от герцога с приказом, и избил его солдат их же собственными дубинками, хотя эти люди находились под защитой его светлости.

Мы пришли к выводу, что упомянутого сира де Реца, во‑ первых, убийцу в действительности и в помышлениях, во‑ вторых, мятежника и преступника, надлежит приговорить к телесному наказанию и к реквизиции земель и имущества, которые принадлежат упомянутому аристократу, каковые земли и имущество должны быть конфискованы и переданы в распоряжение герцога Бретонского».

Требование конфискации было явно задумано с целью спасти сиру де Рецу жизнь. Обвинение в убийстве прозвучало без упоминания отягчающих обстоятельств и так, словно оно могло быть опровергнуто, в то время как обвинения в мятеже и преступлении против государя Бретани выступили на первый план.

Жиль де Рец был, вне всякого сомнения, предупрежден о том, как надлежит вести дело, и приготовился отвергать все обвинения по первому пункту.

– Монсеньор, – обратился к нему Пьер де Лопиталь, будучи явно озадачен формулировкой обвинения, – что вы можете сказать в свое оправдание? Поклянитесь на Евангелии говорить правду.

– Нет, мессир! – заявил маршал. – Клятву должны приносить свидетели, обвиняемый не приводится к клятве.

– Верно, – ответил судья. – Но обвиняемого можно вздернуть на дыбу и заставить говорить правду, если вам это больше по вкусу.

Жиль де Рец побледнел, стиснул губы и бросил на Пьера де Лопиталя взгляд, исполненный ненависти, но затем, взяв себя в руки, заговорил с самым невозмутимым видом:

– Ваша милость, не стану отрицать, я был не прав в случае с Жаном Руссо. В свое оправдание могу отметить, что упомянутый Руссо был безнадежно пьян и вел себя по отношению ко мне настолько развязно, что в присутствии слуг я не мог этого допустить. Не могу отрицать и того, что действительно отомстил братьям Леферон. Жан Леферон заявил, что упомянутый государь Бретонский реквизировал мою крепость Мальмор, которую я ему продал, но за которую до сих пор не получил платы. А Жоффре Леферон повсюду распространял слухи, будто меня ожидает изгнание из Бретани как бунтовщика и предателя. Чтобы наказать их, я вернул себе принадлежавшую мне крепость Мальмор. Что до остальных обвинений, то я ничего не скажу о них, кроме того, что все это вымысел и клевета.

– Вот уж поистине! – воскликнул Пьер де Лопиталь, вскипев от негодования при виде злодея, который вел себя с неслыханной наглостью. – Выходит, все свидетели, которые сообщили о том, что у них похитили детей, солгали под клятвой!

– Вне всякого сомнения, если они обвиняют в этих похищениях меня. Почему я обязан что‑ то знать о них? Разве я сторож этим детям?

– Вот ответ Каина! – воскликнул Пьер де Лопиталь, в волнении поднимаясь с кресла. – Как бы то ни было, поскольку вы твердо отвергаете эти обвинения, мы должны допросить Анрие и Пуату.

– Анрие, Пуату! – затрепетав, вскричал маршал. – Уж они‑ то меня ни в чем не обвиняют!

– Пока нет, их еще не допрашивали, но вскоре доставят в суд, и, я уверен, они не станут лгать перед лицом правосудия.

– Я протестую против того, чтобы моих слуг привлекали как свидетелей обвинения, – заявил маршал, и зрачки его расширились, а борода приняла явственно синий оттенок. – Господин не должен зависеть от сплетен и наветов своих слуг.

– Значит, вы допускаете, мессир, что ваши слуги будут свидетельствовать против вас?

– Я требую, чтобы меня, маршала Франции и барона герцогства Бретонского, оградили от измышлений черни, и я отрекусь от своих слуг, если они возведут напраслину на своего господина.

– Мессир, сдается мне, что вас следует отправить на дыбу, иначе мы ничего от вас не добьемся.

– Вот как! Я обращаюсь к его светлости герцогу Бретонскому и прошу отложить рассмотрение дела, дабы я мог посоветоваться по поводу выдвинутых против меня обвинений, которые я отрицал и продолжаю отрицать.

– Хорошо, я откладываю слушания до двадцать пятого числа сего месяца, чтобы вы могли подготовиться и ответить на обвинения.

На обратном пути в тюрьму маршал встретил Анрие и Пуату, когда тех вели в зал суда. Анрие сделал вид, что не заметил маршала, а Пуату разрыдался. Маршал протянул ему руку, и Пуату преданно припал к ней.

– Помните, что я сделал для вас, и служите мне, как подобает верным слугам, – сказал де Рец.

Анрие с содроганием отшатнулся от него, и маршал прошел мимо.

– Я все скажу, – прошептал Анрие, – ибо у нас есть иной господин, кроме жалкого сира де Реца, к тому же скоро мы все предстанем перед Всевышним.

Президент приказал писарю вновь зачитать обвинительный акт, чтобы оба предполагаемых сообщников Жиля де Реца услышали, в каких преступлениях обвиняется их господин. Анрие зарыдал, затрясся и завопил, что расскажет обо всем. Встревоженный Пуату попытался помешать своему товарищу, заявив, что Анрие повредился в уме и все, что бы он ни сказал, окажется бредом сумасшедшего.

Ему велели замолчать.

– Я все скажу, – продолжал Анрие, – хотя страшусь поведать перед ликом Божьим обо всех ужасах, о которых мне известно. – И он указал дрожащей рукой на большое распятие над креслом судьи.

– Анрие, – простонал Пуату, хватая его за руку, – ты повредишь себе не меньше, чем господину.

Пьер де Лопиталь поднялся и торжественно окутал покрывалом образ Спасителя.

Анрие, с трудом поборов волнение, приступил к разоблачениям.

Вот их суть вкратце.

Окончив университет в Анжере, он получил должность чтеца в доме Жиля де Реца. Маршал проникся к нему симпатией и сделал его своим наперсником.

Когда сир де Ла Суз, брат сира де Реца, вступал во владение крепостью Шантосе, Шарль де Соен, побывавший в Шантосе, поведал Анрие, что обнаружил в потайном подземелье одной из башен трупы детей, обезглавленные или страшно изуродованные. Тогда Анрие подумал, что все это клеветнические домыслы сира де Ла Суза.

Некоторое время спустя сир де Рец вернул себе крепость Шантосе и уступил ее герцогу Бретонскому. Однажды вечером он вызвал Анрие и Пуату, а также некоего Робэна Малыша к себе в комнату; двое последних к тому времени давно уже были посвящены во многие тайны господина. Прежде чем довериться Анрие, де Рец взял с него торжественную клятву никогда не разглашать то, о чем он узнает. По принятии клятвы сир де Рец, обращаясь ко всем троим, сказал, что на рассвете представитель герцога вступит во владение крепостью от имени своего господина, но перед его появлением необходимо очистить некий колодец от детских трупов, а сами трупы надлежит сложить в ящики и переправить в Машкуль.

Анрие, Пуату и Робэн Малыш, прихватив с собой крюки и веревки, отправились втроем в башню, где находились трупы. Там они трудились всю ночь, вытаскивая полуразложившиеся трупы и укладывая их в три больших ящика, которые затем поместили на судно и отправили по Луаре в Машкуль, где впоследствии сожгли.

Анрие насчитал тридцать три детские головки, но тел было больше, чем голов. Эта ночь, сказал Анрие, произвела на него неизгладимое впечатление, и с тех пор его постоянно преследовало видение детских головок, которые катятся, словно кегли, и, сталкиваясь, издают скорбный вопль. Вскоре Анрие начал поставлять детей для хозяина и присутствовал при их умерщвлении. Всех детей неизменно убивали в одном и том же помещении в Машкуле. Иногда маршал принимал ванну из детской крови. Он также охотно поручал Жилю де Силле, Пуату или Анрие мучить детей, испытывая невыразимое наслаждение при виде страданий несчастных. Но самой большой его страстью было купаться в детской крови. Слуги перерезали ребенку яремную вену и направляли струю крови на барона. Иной раз кровью оказывалась залита вся комната. Когда совершалось ужасное деяние и несчастное дитя умирало, маршал исполнялся скорби при виде того, что совершил, и либо в слезах бросался на постель, либо падал на колени и принимался лихорадочно произносить молитвы и литании, пока слуги мыли пол и сжигали в огромном очаге останки убитых детей. Вся одежда и вещи, принадлежавшие маленьким жертвам, также сжигались.

Нестерпимое зловоние распространялось по комнате, но маршал де Рец вдыхал его с упоением.

Анрие признался, что лично присутствовал при умерщвлении таким образом сорока детей и может описать часть из них, если нужно опознать тех, которые считаются похищенными.

– Невозможно… – заявил помощник прокурора, старавшийся сделать все, чтобы спасти маршала, – невозможно сжечь тело в домашнем очаге.

– Но так оно и происходило на самом деле, мессир, – ответил Анрие. – Очаг просто громадный, что в «Отеле де Ла‑ Суз», что в Машкуле. Мы помещали туда тело и обкладывали его большими охапками хвороста и поленьев. За несколько часов труп сгорал без остатка, и мы выбрасывали пепел через окно прямо в ров.

Анрие припомнил случай с двумя сыновьями Амлена и рассказал, что, пока одного ребенка мучили, другой стоял на коленях, плакал и молился, пока не пришел его черед.

– Ты рассказываешь о сире де Реце такое, – воскликнул помощник прокурора, – что больше похоже на вымысел и лишено всякого правдоподобия. Величайшие изверги не совершали таких преступлений, разве что какие‑ нибудь цезари в Древнем Риме.

– Ваша милость, именно деяниям этих самых цезарей и стремился подражать господин де Рец. Я читал ему хроники Светония и Тацита, где описаны жестокие поступки цезарей. Он с наслаждением это слушал и говорил, что отрезать ребенку голову – удовольствие гораздо более сильное, чем участие в торжественном обеде. Иногда он садился на ребенка и отсекал ему голову одним ударом ножа, а иногда только надрезал горло, чтобы ребенок подольше мучился, и обмазывал свои руки и бороду его кровью. Иногда он сразу отрубал детям руки и ноги, порой приказывал нам подвесить ребенка, а когда тот уже задыхался, – снять и перерезать горло. Помню, я как‑ то привел к нему трех малышек, просивших подаяния у ворот замка. Он велел перерезать им горло, а сам смотрел, как они умирали. Андре Брике наткнулся на девочку, потерявшую мать и плакавшую на ступеньках дома в Ванне. Он принес малышку на руках – это был грудной младенец – к моему господину, и тот приказал убить ее. Нам с Пуату было велено избавиться от трупа, и мы сбросили его в отводное отверстие одной из башен, но тело зацепилось за гвоздь и повисло на наружной стене, так что его было видно прохожим. Пришлось Пуату спускаться по веревке, и он с большим трудом отцепил тело.

– Как ты считаешь, сколько всего детей убил сир де Рец со своими слугами?

– Сложно подсчитать. Лично я сознаюсь в убийстве двенадцати детей собственноручно по приказу моего господина, а всего я привел к нему около шестидесяти детей. Мне известно, что подобные убийства происходили и до того, как я был посвящен в эти тайные действа. Какое‑ то время замок Машкуль занимал сир де Ла Саж. Мой господин поспешил вернуть себе замок, так как знал, что там на сеновале спрятано много детских трупов. Там оказалось сорок тел, сухих и обугленных, как головешки. Одна из камеристок мадам де Рец случайно зашла на сеновал и увидела трупы. Роже де Бриквиль хотел ее убить, но маршал не позволил.

– Ты хочешь еще что‑ нибудь заявить?

– Ничего. Я только прошу моего товарища Пуату подтвердить мои показания.

Это свидетельство, обстоятельное и подробное, привело судей в состояние шока. В те времена человеческое воображение не могло постичь столь изощренной жестокости. По мере того как Анрие давал показания, изумленный и негодующий президент несколько раз осенял себя крестом. Порой он краснел и опускал глаза, трепеща от ужаса и потирая лоб, словно пытался удостовериться, не снится ли ему кошмарный сон.

Пуату до сих пор не принимал участия в откровениях Анрие, но после прямого обращения к нему последнего поднял голову, печально оглядел судей и вздохнул.

– Этьен Корнийан, прозываемый Пуату, во имя Господа и правосудия, я требую, чтобы ты рассказал обо всем, что тебе известно.

Однако Пуату не подчинился приказу Пьера де Лопиталя и выглядел преисполненным решимости не свидетельствовать против своего господина.

Анрие обнял своего сообщника, заклиная его ради спасения души не упорствовать против воли Божьей и пролить свет на преступления, совершенные ими вместе с сиром де Рецем.

Помощник прокурора, который изо всех сил старался опровергнуть или смягчить обвинения, выдвинутые против Жиля де Реца, предпринял последнюю попытку противостоять убийственным показаниям Анрие, удерживая Пуату от дачи показаний.

– Монсеньор, – обратился он к президенту, – вы выслушали показания обо всех зверствах, в которых сознался Анрие, и, конечно же, вы, как и я, считаете их злейшим наветом со стороны вышеупомянутого, порожденным ненавистью и завистью, с целью очернения своего господина. А посему я требую, чтобы Анрие был подвергнут пытке и на дыбе уличил самого себя во лжи.

– Вы забываете, – ответил де Лопиталь, – что пытка назначается для тех, кто не сознается, а не для тех, кто охотно кается в своих преступлениях. А потому я требую, чтобы пытке подвергли другого обвиняемого, Этьена Корнийана, прозываемого Пуату, если он и дальше намерен молчать. Пуату, будешь ты говорить или нет?

– Монсеньор, он будет говорить! – воскликнул Анрие. – Пуату, друг мой, не противься воле Божьей!

– Ну что же, ваша милость, – с чувством произнес Пуату, – я подчинюсь вам. Я не могу защитить моего господина от обвинений Анрие, который сознаётся во всем, убоявшись осуждения на вечные муки.

И он полностью подтвердил сказанное Анрие, добавив несколько подробностей, известных только ему.

Данные под клятвой показания Пуату и Анрие не ускорили отложенного суда. Поймать других сообщников злодея было бы нетрудно, но герцог, осведомленный о ходе расследования, не хотел раздувать скандал и увеличивать число обвиняемых. Он запретил производить обыски в замках и особняках сира де Реца, опасаясь, что на свет могут всплыть доказательства иных, еще более ужасных и необъяснимых злодеяний, чем те, о которых стало известно.

Все пришли в смятение, порожденное ужасными разоблачениями, и требовали, чтобы столь возмутительно попранные религиозные и нравственные ценности были безотлагательно отомщены. Народ удивлялся проволочкам в вынесении приговора, и наконец в Нанте начали во всеуслышание говорить, что сир де Рец богат настолько, что может откупиться. Действительно, мадам де Рец взывала к королю и герцогу с просьбой помиловать ее мужа, но герцог по совету епископа отказался влиять своим авторитетом на ход правосудия. Король прислал в Нант одного из своих советников для ознакомления с обстоятельствами дела и, получив его отчет, решил ни во что не вмешиваться.

 

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...