Глава девятая. Звездный час
В начале мая на завод доставили необычный объект – купленный у Германии основной танк вермахта T‑ III. Трудно сказать, чем руководствовался Гитлер, разрешая эту продажу. Двигало им, вероятно, изощренное коварство – продемонстрировать несуществующее доверие к пакту о ненападении, когда по его указанию в тиши кабинетов генштаба уже разрабатывался разбойничий план «Барбаросса». И еще, может быть, чванливая и наглая уверенность, что такой танк, как немецкий T‑ III, русские сделать не в состоянии, даже имея образец. И уж во всяком случае – не успеют в тот срок, который еще оставался до задуманного им вероломного нападения. T‑ III подали на завод ночью на отдельной железнодорожной платформе и после разгрузки установили в особом боксе, доступ в который был строго ограничен. Пропуск в этот бокс по каким‑ то причинам не выдали даже одному из конструкторов СКВ. Михаил Ильич, узнав об этом, лично поручился за молодого сотрудника, и недоразумение было улажено.
* * *
Конструкторы осматривали T‑ III всей группой. Вскоре выяснилось, что смотреть, собственно, нечего. Аршинов, увидев корпус, пожал плечами – до наклона броневых листов немецкие конструкторы не додумались. Основной лобовой лист поставлен почти вертикально, подбашенная коробка – прямоугольной формы! Михаил (уж не демонстративно ли? ) повернулся и ушел из бокса. У других конструкторов понятное любопытство по мере осмотра сменялось разочарованием и даже недоумением. Михаил Ильич попросил смотреть внимательнее – может быть, какие‑ то детали все‑ таки представляют интерес. Сам он, несмотря на плохое самочувствие (мучил кашель, знобило), влез в танк, сел на место механика‑ водителя. Вместе с Метелиным они осмотрели трансмиссию. Компоновка принципиально иная – коробка передач и бортовые фрикционы – впереди, перед механиком‑ водителем, ведущие колеса – передние. А двигатель – в корме танка, от него к трансмиссии по днищу машины в особом кожухе идет карданный вал. Все по схеме автомобиля, только наоборот. На Т‑ 34 и двигатель и трансмиссия в корме танка, ведущие колеса – задние. Конечно, это рациональнее – основные агрегаты расположены компактно, нет слабого звена – длинного карданного вала. Да и ведущие колеса сзади менее уязвимы.
Но главное, конечно, не в этом. Броня у T‑ III – 30 миллиметров, а пушка калибром 37 миллиметров. Такая пушка безопасна для брони Т‑ 34 со всех дистанций. А 76‑ миллиметровое орудие тридцатьчетверки способно в любом месте пробить броню немецкого танка даже с предельной дистанции прицельного огня. Решающее преимущество! А вот скорость у танков на удивление совпала – до 55 километров в час. Но гусеницы у немецкого танка узкие, мощность двигателя невелика; в сущности, он сможет двигаться лишь по хорошим дорогам. А тридцатьчетверка с ее широкими гусеницами и мощным В‑ 2 – вездеход, не остановят ее ни распутица, ни снежные заносы… Полное превосходство по всем основным показателям! А ведь его могло бы и не быть. А‑ 20 – не лучше T‑ III, даже слабее (броня всего 20 миллиметров). Даже Т‑ 32 не имел еще решающего преимущества. Михаил Ильич невольно подумал о том, как он чувствовал бы себя сейчас, если б остановился на А‑ 20. Не лучше Болховитина. Значит, правильно он вступил в борьбу за Т‑ 34, оправданно его неуклонное стремление вперед. Логика тут простая. Никто точно не скажет, что не по планам, а на деле потребует от нас будущая война. Значит, надо иметь задел перспективных конструкций, и не только, конечно, по танкам. Противник будет усиливать вооружение, стремясь достичь превосходства, а у нас на это уже готов ответ. Работать с дальним прицелом, с опережением времени. Не останавливаться ни на шаг, сразу же приступить к проекту нового танка с еще более мощной броней и вооружением. Конструктор, как хороший шахматист, должен рассчитывать на несколько ходов вперед…
Метелин озабоченно рассматривал рычаг кулисы, его заинтересовала блокировка включения передач. – Ну как, Саша, что ты скажешь об этой машине? – спросил Михаил Ильич. – Неплохо, по‑ немецки аккуратно сделано, – хмуро отозвался Метелин. – Да и вообще… Если б не Т‑ 34… Наши Т‑ 26 и БТ… – И А‑ 20 тоже. Хороши бы мы были, если б возились сейчас с А‑ 20, как кое‑ кто требовал. И не было бы у нас за плечами тридцатьчетверки. Я бы никогда себе этого не простил. – Теперь ни одна собака не вякнет против Т‑ 34. – Да, теперь пусть у немцев голова болит. И вот что любопытно. Они сделали скоростной танк, рассчитанный на хорошие европейские дороги. Бронирование противоосколочное, вооружение – скорострельная пушка и три пулемета, способные на близкой дистанции создать ошеломляющий огонь. Расчет – деморализовать, рассеять противника. В Западной Европе это, может быть, и пройдет. А у нас – нет, в наших условиях такой танк застрянет в снегах и болотах. Не говоря уже о том, что ему придется иметь дело с Т‑ 34 и КВ. – Возможно, у них есть и другие образцы, поновее. А этот подсунули нам как подсадную утку. Пусть, мол, успокоятся. – Не исключено и это. Борьба есть борьба. А значит, уже сейчас мы должны думать о новой машине, которая последует за Т‑ 34. – Вам надо отдохнуть и подлечиться, Михаил Ильич. Кашляете вы нехорошо. – Пройдет… Кошкин махнул рукой и нарочито бодрым тоном сказал: – Ну я, пожалуй, пойду. А ты, Саша, если хочешь, покопайся тут еще, поищи в этом дерьме жемчужные зерна. У выхода из бокса его нагнал взволнованный техник из военной приемки Моритько. – Михаил Ильич, вы видели буксирный крюк? У них он маленький, аккуратный и с защелкой, а наш… – Что наш? – Очень уж массивный и защелки нет. Трос может сорваться и… – Скажите об этом Метелину. Он как раз ищет жемчужные зерна. «Может быть, хоть крюк пригодится, – подумал устало Михаил Ильич. – С паршивой овцы хоть шерсти клок…»
* * *
Вскоре его вызвали в Москву – правительство должно было рассматривать вопрос о Т‑ 34. Вечером, перед концом рабочего дня, Михаил Ильич собрал свою маленькую группу. И вот они сидят перед ним в той же тесной комнатке – четырнадцать парней, молодых, не постаревших, но повзрослевших; теперь это уже не безвестные ребята, а вошедшие в историю конструкторы, создавшие танк, который поступит на вооружение, будет изучаться в войсках, проходить на парадах по Красной площади, участвовать в учениях, а потом завоюет себе славу и в боях. – Друзья, – взволнованно сказал Михаил Ильич. – Вы сделали великое дело, которое по заслугам будет оценено Красной Армией и народом. На днях наш Т‑ 34 будет принят на вооружение. Меня вызывают в Москву. Я знаю, что каждый из вас хотел бы присутствовать при этом историческом событии. Более того, каждый из вас имеет на это право. И выполнил бы предстоящую задачу не хуже меня. К тому же я болен, неважно себя чувствую. Но я не могу не поехать в Москву. Прошу извинить, но я просто не могу отказать себе в этом. Как и вы, я много сил отдал созданию тридцатьчетверки. Скажу откровенно – это лучшее, что мне удалось сделать в жизни. Говорят, в жизни каждого человека бывает звездный час. Может быть, это и есть мой звездный час. А у каждого из вас он, надеюсь, еще впереди. По лицам конструкторов было видно – никому из них и в голову не приходило, что в Москву, в Кремль, может поехать кто‑ то из них, а не главный конструктор. И все‑ таки Михаил Ильич считал, что поступил правильно, объяснив, почему он, будучи больным, едет в Москву: не из недоверия к коллективу или пустого тщеславия, а по велению сердца. В эту последнюю свою поездку в Москву он мог бы чувствовать себя по‑ настоящему счастливым. Сбылось наконец то, о чем мечталось, можно было порадоваться победе в изнурительной борьбе, «миг вожделенный настал…». Однако те, кто встречался с ним в Москве в эти дни, видели, что даже обычное внешнее спокойствие Михаила Ильича изменило ему. Он выглядел встревоженным, временами мрачным, глубокие серые глаза смотрели с затаенной грустью.
Поселили его на этот раз в гостинице «Москва» в отдельном номере, вечером заместитель наркома привез билеты в Большой театр на балет «Лебединое озеро». Места были прекрасные, во втором ряду партера, но Михаила Ильича мучил кашель. И как ни старался он сдерживаться, а видел, что соседи смотрят на него недовольно, и в первом же антракте, к огорчению заместителя наркома, питавшего слабость к классическому балету, ушел из театра. В Кремле на заседании правительства Сталин поздравил его, сказал, что Т‑ 34 во всех отношениях хорошая машина. И совершенно неожиданно для окружающих, потрепав его по плечу, сказал: – А ведь я помню вас еще по Свердловскому университету. И упрекнул: – Почему до сих пор не давали о себе знать? Если что потребуется – обращайтесь прямо ко мне. Постановление о принятии Т‑ 34 на вооружение Красной Армии тут же было подписано без каких‑ либо замечаний.
* * *
Миг торжества, мгновение долгожданной победы. С кем поделиться этой ни с чем не сравнимой радостью? И тут он подумал о Болховитине. Сразу же решил навестить Сергея Сергеевича. Кто‑ кто, а старый конструктор, потерпевший поражение, поймет, что такое для него эта победа. Поймет, какой нелегкой была борьба. Нелепо, но факт – дело доходило до угрозы ареста. Ордер на арест… Вмешательство парторга ЦК… Неужели хоть в какой‑ то самой узкой, но не больной голове могла родиться мысль о вредительстве, саботаже? А некоторые чуть не в глаза говорили об авантюризме, о злостном срыве выполнения правительственного задания. Еще недавно один ответственный товарищ убеждал его по‑ дружески: «Ну что ты лезешь на рожон? Ведь А‑ 20 – тоже твоя конструкция. Получишь орден, премию…». Где они сейчас? Примолкли. Впрочем, спокойненько сидят на своих местах и, кажется, ничему не научились, просто выжидают. …Вот и улица Горького, знакомый подъезд. Дверь открыла очень приятная, просто красивая девушка, блондинка с голубыми глазами. – Вам кого? – Могу я видеть Сергея Сергеевича? – Такого здесь нет. – Болховитин. Неужели… – Да, я слышала от соседей. И уже давно. – Давно? – Мы живем здесь уже полгода. – Значит, еще в прошлом году? – Да, кажется, в ноябре. – А была здесь еще старушка, Агафья… – О ней ничего не слышала. – Извините. Вот и всё. Очень милая молодая особа, просто удивительно, какой прекрасный свежий цвет лица, и к тому же воспитанная, очень любезная девица. …И вот снова вокзал. Не прошло и трех лет с того времени, как он впервые ехал в незнакомый город, с тревогой думая о том, что его там ждет. Теперь он возвращается на завод, ставший ему родным, с большой победой.
Предстоит серьезная перестройка. Вместо БТ‑ 7 завод будет выпускать Т‑ 34 – машину, которой отдано столько дум, душевной тревоги, напряженного труда. В эту ночь он почти не спал – лежал в купе с открытыми глазами, подавляя кашель, чтобы не беспокоить соседей, часто выходил в тамбур. За окном плыла ночь, расцвеченная редкими огнями. Огни деревень в низинах и буераках плоской, темной степи выглядели печально. Думалось о том, как должно быть неуютно и тоскливо в этих открытых всем ветрам деревеньках в долгие осенние вечера и вьюжные зимние ночи. Вспоминалась родная ярославская деревенька близ древнего Углича. Он ушел когда‑ то из нее подростком на заработки в Москву. Потом война, революция, учеба, работа – Москва, Вятка, Ленинград… Сколько раз за эти годы собирался он навестить мать, побродить с кузовком по памятным с детства рощам, да так и не привелось… Он думал о грозных событиях, которые неумолимо надвигались. Уже развязана, идет вторая мировая война. Польша в огне. Освобождены Западная Украина и Западная Белоруссия. Прибалтика стала советской. Отгремела советско‑ финская война. Страна Советов как утес, под который вот‑ вот подкатят бурные волны… Война в Европе – странная. Империалистические акулы столкнулись лбами, но медлят вцепиться друг в друга. Ох как дорого сейчас время! Несомненно, что ближайшие два‑ три года – времена потрясений, которые изменят мир. Твердо верилось, что победит социализм, восторжествуют бессмертные идеи Ленина. И он, коммунист Михаил Кошкин, тоже кое‑ что сделал для этого. Главное – не упустить время, теперь не только день, каждый час промедления преступен! Казалось бы, не в чем ему упрекнуть себя: последние три года он работал без отпусков, без выходных, с утра до глубокой ночи. Это была не работа, а непрерывное лихорадочное горение. Он был прямо‑ таки жаден до времени, ни на что, кроме как на дело, не расходовал ни минуты и боролся за то, чтобы и другие следовали его примеру. Никому нельзя простить сейчас бесцельно потраченного часа! Потом мысли переходили к болезни, и сердце сжимала тоска. А что, если это серьезно? Ведь иногда просто нечем дышать… Смерть? Нет, ему надо увидеть тот светлый мир, ради которого он так упорно работал. А Болховитин?.. Нет, только не это. С вокзала Михаил Ильич поехал на завод. Побывал у директора Максарева, поговорил с секретарем парткома Епишевым – предстояло налаживать серийное производство танка. Потом вернулся в КБ, где было много неотложных дел. Но здесь ему внезапно стало плохо – он начал задыхаться, побледнел, потерял сознание. Прямо из КБ его увезли в больницу.
Воспользуйтесь поиском по сайту: ![]() ©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...
|