Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Схватка с багряной Смертью 14 глава

Рыбаки становились охотниками, а то и вовсе пробавлялись кражами…

В паломничество из Кельна отправилось набожное воинство: умильно сложенные руки, неумолчные молитвы и песнопения, но вот пролетело два месяца, которые превратили святых крестоносцев в армию бродяг и разбойников, не отступающих ни перед чем. Остальное довершили сомнения, нараставшие с каждым днем. Кто знает, быть может, их ведут совсем не в Иерусалим? Что, если всевышний раздумал предавать священный город в руки детского воинства? Но добывать себе пропитание им нужно!

Ансельм не предпринимал ни малейших усилий, чтобы восстановить упавшую дисциплину и поднять настроение ребят. Йоханнeс оставался все тем же приветливым, добрым малым, с которым всегда можно поделиться своими бедами, да и проделки детей на крестьянских подворьях он находил весьма забавными. Николас, напротив, не интересовался ничем, ему было важно только одно — поскорее достичь Иерусалима и без промедления исполнить предначертанную миссию, а цена, которую придется заплатить за это, не беспокоила его. Дoлф вместе с отцом Тадеушем и Леонардо пытались навести порядок среди ребят, совершенно отбившихся от рук, но те лишь посмеивались. Все прекрасно понимали, что Господь Бог не позаботится о хлебе насущном для святого воинства, предоставив это дело собственным стараниям крестоносцев, — и они старались как могли.

Крестьяне оказывали им ожесточенное сопротивление, и встречи с местными жителями стали опасны. Однажды между ребятами и разъяренными землепашцами завязалась настоящая битва.

Прошагав целый день по сухой, потрескавшейся земле, они приблизились к речушке под названием Ольо. [18]Ребята, измучившиеся без воды, с визгом окунулись в речную прохладу, приятно холодившую разгоряченные тела, взахлеб глотали сырую воду, зарабатывая себе расстройство желудка. Хотя до вечера было еще далеко, они наотрез отказались идти дальше и начали устраиваться на привал в тени небольшой рощицы. Дон Ансельм мог ворчать сколько душе угодно. Здесь была свежесть тенистых крон, сюда их манила живительная влага, и здесь они намерены провести остаток дня и предстоящую ночь. Долф, ликуя в душе, помогал собирать сухую траву и хворост для костров. Он оторвался от остальных и углубился в заросли. Внезапно он выпрямился и прислушался. Одинокое дерево возвышалось перед ним, мальчик взобрался на него и осмотрелся. Вдали, на фоне неба, подрагивавшего в солнечном мареве, четко обрисовывалась церковная колокольня. И тут он увидел их: несколько десятков, а может, и целая сотня крестьян стягивались к лагерю, полускрытые высокой пожухлой травой. Вооружение нападавших составляли вилы, дубинки, ножи и железные прутья.

Испуганный Долф кубарем слетел с дерева и помчался в лагерь.

— К оружию! Малышей в середину! Мы окружены!

Он подскочил к Франку.

— Где мой нож? Дай мне его. Собирай стражников и охотников. Быстро! На нас идет отряд крестьян.

Весь лагерь был поднят на ноги по тревоге. Стражники выбежали из лесу наперерез атакующим. Зареванных малышей, испуганных девочек, больных, которые едва держались на ногах, собрали в центре лагеря. Им было поручено готовить стрелы. Старшие мальчишки, а вместе с ними и многие девочки вознамерились дорого заплатить за свою жизнь. Они хватали все, что попадалось им под руку: топоры, ножи, затупившиеся, изъеденные ржавчиной, дубинки, поджигали ветки и палки.

Крестьяне тем временем вплотную подошли к лагерю и теперь пустились бегом, вытянув перед собой вилы. Они пытались оттеснить детей в реку и тем самым навсегда избавить свои наделы от маленьких крестоносцев. Ребята, не дрогнув, встретили нападение горящими ветками и сучьями. Кто палками, а кто и голыми руками отбивались от страшного оружия. Но все же крестьянам удалось прорвать первую линию обороны и обойти отчаянно сражавшихся защитников, за которыми тут же выстроилась вторая линия укреплений и посыпались заостренные стрелы, палки, метко брошенные камни. Ребята царапались, кусались и наконец сами перешли в наступление, выхватывая у крестьян тяжелые вилы и цепи, которые становились грозной силой в руках быстрых и ловких подростков, окрепших в суровом походе.

Ломбардцы не рассчитывали встретить столь яростное сопротивление, столь неукротимую решимость — их противники и не помышляли об отступлении. Нападавшие были в меньшинстве: один против десяти, а эта малышня словно оголтелая кидалась на них с горящими ветками да так и норовила полоснуть ими прямо по лицу. Обожженные крестьяне с воплями повернули назад.

Долф в страхе наблюдал за ходом боя. Заметив раненого мальчишку, он устремился к нему и оттащил подальше, к лесной опушке. Он плохо представлял, что ему делать дальше. Если бы нападали на него, Долф без сомнения сражался бы за свою жизнь до конца, но командовать битвой — это не по нему. Подскочил Петер, выхватил у него из рук нож и был таков. Для чего ему нож?

Убивать людей, таких же, как он сам?

— Отдай нож! — крикнул вдогонку Долф, но бывший крепостной уже скрылся между деревьями.

Долф подумал, что без оружия ему теперь нельзя, и подобрал камень. В следующую секунду он застыл на месте. Он стоял на краю подлеска и видел, как высохшая трава занялась огнем. Крестьяне обратились в бегство.

Пламя перекинулось на ближайший сухостой, еще немного — и весь лагерь будет охвачен пожаром.

Долф побежал назад.

— Все на ту сторону! Переходим на другой берег! — закричал он.

Он подхватил раненого и потащил его к берегу. Тысячи ребят заторопились к спасительной реке. Скорее, скорее на другой берег! Несколько мальчишек задержались и, рискуя жизнью, свернули шатер Николаса. Долф метался по лагерю в поисках раненых. Огонь надвигался молниеносно, и вот уже Долф перепрыгивал через полыхающие прогалины, чтобы добежать до воды. Через несколько мгновений поле сражения превратилось в бушующий океан огня.

Крестьян нигде не было видно.

Сколько детей пало в этой схватке, сколько утонуло и погибло в огне? Этого не знает никто. Похоронить тех, кто полегли в бою, не удалось: пламя, охватившее останки детей, заменило им погребальный костер. Там, где недавно зеленела роща, чернели обугленные пни.

На противоположном берегу реки, уже в полной безопасности, ребята вновь разбили лагерь. Долф разыскал Марике, Леонардо, Петера, Франка и, конечно, Каролюса, нарядное облачение которого было прожжено в нескольких местах. Заметил он Николаса, троицу преподобных отцов и Хильду с Фридой. Вздох облегчения вырвался у него: спасены!

Леонардо удвоил стражу для охраны лагеря в ночное время, но поселяне больше не показывались. Стычка с ребятами, видно, образумила их.

Утром следующего дня Долф и еще несколько мальчишек рискнули вернуться в низину, выжженную дотла, и осмотреть место, где разыгралось сражение. Они выкопали глубокую яму, чтобы похоронить погибших, опознать которых было невозможно. Долф сосчитал мертвые тела.

Двадцать шесть крестьян и тридцать два ребенка. Откровенно говоря, это нельзя было назвать катастрофой. В смятении боя, когда лагерь занялся огнем и дети толпами кидались в реку, он боялся, что потери окажутся неизмеримо большими. И все же они были невосполнимы: в рукопашном бою нашли свой конец самые храбрые, самые сильные.

На противоположном берегу к этому времени заканчивались последние приготовления к новому дню пути, ребята снова складывали шатер Николаса.

Возвратившись, Долф нашел Каролюса в слезах.

— Эверарт пропал, я не могу найти его.

Долф обхватил руками вздрагивающие плечи мальчика. На смену печали в душе его поднимался гневный протест против бессмысленной гибели верного друга, храброго охотника.

Ребята продолжали путь измученные, но не сломленные. Мрачные, еще более ожесточившиеся, плелись они по бескрайней, опаленной солнцем равнине. Местные жители с опаской смотрели им вслед, женщины провожали испуганными взглядами, а ребята все шли и шли, отбиваясь от роившихся над ними оводов и мух. Все, что годилось в пищу, становилось их добычей.

Семь тысяч оборванных, грязных бродяг держали путь в Святую землю.

 

ЗАВЕЩАНИЕ КАРОЛЮСА

 

Они миновали городок Кремона на реке По.

Затем еще несколько дней тянулась проклятая равнина, и наконец показались отроги Апеннин. Это зрелище вызвало вспышку возмущения в стане крестоносцев, ибо хребты были в точности такими же отвесными и неприступными, как те, что уже были пройдены ими. Ансельму стоило немалых трудов убедить детей в том, что перед ними последняя преграда на пути в Геную.

— Верьте мне, дети, — взывал Ансельм к возбужденно гудящей толпе, — за этими горами расстилается море. Горная цепь неширока, мы пройдем ее за пять дней, самое большее. Еще пять дней, и мы придем в Геную, где море разверзнется перед Николасом, я обещаю вам это. Клянусь всеми святыми, мы почти у цели. Не отчаивайтесь, милые дети, ваше терпение будет вознаграждено сторицей.

Но дети больше не верили ему.

— Мы сбились с пути, — галдели они, — никогда нам не попасть в Иерусалим, мы плутаем по кругу и возвращаемся к тем самым горам, где погибло столько наших.

— Ничего подобного, — с жаром доказывал Ансельм, — это вовсе не Альпы. Апеннинские горы не страшнее обычных холмов, покрытых лесом, это вам не ледяные северные кручи. Я хорошо знаю эти места, потому что родился здесь… то есть, я хочу сказать, прожил здесь много лет. Спросите Рудолфа ван Амстелвеен, если вы больше доверяете ему. Он бывал здесь прежде, знает, где расположены города. В конце концов, разве это вина Николаса или моя, что мы задержались в пути? Это все Рудолф ван Амстелвеен — он добился, чтобы мы шли в обход и сделали крюк. Так что гнев ваш, дети, несправедлив. Спрашивайте с Рудолфа за этот долгий переход.

Ребята дрогнули. Спрашивать с Рудолфа они не смели.

В разговор вмешался дон Йоханнес:

— Успокойтесь, дети. Рудолф был прав, настаивая на обходном пути, да и ни к чему нам спешить — лето в этих краях долгое.

Ансельм подтолкнул его, но Йоханнес продолжал:

— Эти горы лишь на первый взгляд кажутся суровыми, но, если вы не хотите идти дальше, мы можем вернуться.

— Ты что, спятил? — прошептал ему на ухо Ансельм.

Но Йоханнес уже выкликал:

— Кто хочет домой?

Надежда на то, что все семь тысяч голосов хором ответят «да», чувствовалась в его голосе, но ребята молчали.

Возвратиться назад теперь, когда Генуя близко? Возвратиться, когда лишь несколько дней пути отделяют их от морского берега, где на глазах у них свершится чудо?

Посовещавшись между собой, ребята решили обратиться к Рудолфу за советом. Рудолф уж точно знает, последняя это преграда на пути к морю или нет.

Но где же Рудолф?

Его звали, искали повсюду. Вдруг ребята увидели Франка, который, запыхавшись, бежал им навстречу.

— Скорее! — кричал Франк. — Совсем плохо…

С этими словами он промчался мимо. Сотни две ребят с оружием в руках поспешили вдогонку ему. Неужели нападение на замыкающих колонну?

Франк направлялся к тенистой рощице в полумиле пути назад. Увидев, что происходит, ребята остановились как вкопанные. Поверх разостланной на земле алой мантии лежал Каролюс. Он стонал и корчился от нестерпимой боли. Рудолф, Леонардо, Хильда и Берто удрученные стояли рядом.

— Каролюс болен! Каролюс ранен! — передавалось из уст в уста.

Тотчас были забыты распри, тревога охватила детей, ибо Каролюс был не просто их будущим монархом — он был всеобщим любимцем.

Вперед протиснулся дон Тадеуш и наклонился над больным, метавшимся в жару.

Что с ним?

Маленький король страдал, лицо его пылало. Леонардо подержал его запястье: пульс сильно частил.

Отчаяние обрушилось на Долфа. Что же случилось с мальчишкой? Он подумал об испорченной пище, о ядовитых ягодах, но Каролюс в минуту просветления выдавил, что уже два дня во рту у него не было ни крошки.

О том, чтобы продолжать путь, не могло быть и речи.

Горы подождут. Дети разбили лагерь. Каролюса перенесли в шатер, откуда Долф выставил всех, кроме своих ближайших помощников. Остались только Хильда, Леонардо и, конечно дон Тадеуш, но затем пришлось кликнуть Марике, потому что у Хильды все валилось из рук.

Хильда, которая, не дрогнув, перевязывала страшные раны, сама обмывала больных, сейчас только плакала, глядя на муки своего нареченного.

Все, по-видимому, ожидали, что и на этот раз Рудолф проявит свои чудесные способности врачевателя и спасет Каролюса. Сомнения одолевали Долфа. При обычном расстройстве желудка не бывает такого жара. Не очень уверенно он ощупал живот больного и определил воспаленное место. Страшная догадка поразила его. Аппендицит!

Кто бы стал делать из этого трагедию во времена Долфа? Аппендицит явление не столь уж редкое: пациента тут же отправили бы в больницу, срочно положили на операционный стол, и спустя неделю он встал бы на ноги. Но что делать сейчас? Операция невозможна.

Далеко ли зашел воспалительный процесс? Есть ли шанс выжить? Нет! В прежние времена аппендицит заканчивался смертельным исходом. Долф не мог представить, что его другу уготована такая судьба. Нет, не может быть! Он отказывается верить.

— Марике, — шепнул он, — нужны тряпки, смоченные в холодной воде, скорее…

Неподалеку от лагеря журчала маленькая речка Треббия. [19]Марике мигом слетала туда и возвратилась, неся чистые холсты и кувшин с холодной водой. Долф положил Каролюсу на живот холодный компресс, мокрым полотенцем увлажнил пылающий лоб — вот и все средства, которые имелись у него в распоряжении, чтобы остановить воспалительный процесс. Он попросил девочек приготовить прохладный настой из трав и попробовал добиться ответа у Каролюса, который бредил не переставая.

— Как долго у тебя эти боли, Каролюс? — настойчиво спрашивал он, втайне надеясь, что воспаление не зашло далеко.

Каролюс не слышал друга, за него ответила Хильда:

— С тех пор, как мы вышли из Кремоны, он отказывался от еды, и несколько раз я слышала, как он стонал, говорил, что ему плохо от жары…

Долф оцепенел. Значит, Каролюс в течение сорока восьми часов переносил на ногах приступ острого аппендицита, страдая от боли и лихорадки, но никому и словом не обмолвился о своей болезни. Королю не пристало выказывать свои недомогания. Он свалился час назад, и теперь уже ничего нельзя сделать. Покой и ледяная вода не спасут его, скорее всего, ему не дотянуть до вечера.

Долф закрыл лицо руками, слезы полились у него из глаз. Леонардо и Марике обменялись встревоженными взглядами, В безутешном отчаянии Долфа они прочли приговор. У Марике дрожали губы, она меняла влажные полотенца, понимая, что надежды нет, и все-таки продолжая аккуратно выполнять порученное ей дело.

Приходя в сознание, маленький король взглядом искал отца Тадеуша, который, стремясь успокоить мальчика, обещал ему загробную жизнь на небесах. В один из таких моментов Каролюс с трудом выговорил:

— Берто… мой кравчий…

И еще:

— Рудолф ван Амстелвеен наследует после меня…

Сказав это, Каролюс вновь впал в беспамятство. Долф побледнел. Он понимал, что другие тоже слышали последнюю волю умирающего. Он поднял глаза и встретился взглядом с Николасом, молча застывшим у входа в шатер.

Не проронив ни слова, Николас окинул Долфа враждебным взором.

Всю ночь напролет ребята дежурили у ложа умирающего. На заре маленький король Иерусалимский навсегда покинул своих подданных.

Долф, окаменев от горя, смотрел, как дон Тадеуш прикрыл потухшие глаза, расправил на узенькой груди скрюченные руки. Он смотрел, как тело покрыли алой мантией, как Марике безмолвно убирала ставшие ненужными полотенца и чашки с водой и слезы струились по ее щекам. Он слышал молитвы Хильды и рыдания Йоханнеса, но случившееся не доходило до его сознания, не верилось, что все это взаправду. До этой минуты судьба не наносила ему более тяжелого удара. Он сделал все, чтобы победить Багряную Смерть, он спас ребят от неминуемого голода в горах, он освободил пленных из графской неволи, и все вместе они устояли против натиска вооруженных крестьян в долине реки По. Эти победы оплачены немалыми жертвами, и все же это были победы над жестокой, безжалостной реальностью. На этот раз он потерпел поражение, не сумел спасти товарища, которого любил больше всех остальных.

Дон Тадеуш вышел из шатра, низко склонив голову.

Сотни ребят столпились вокруг. Они тоже не спали и провели эту ночь в молитвах. Монах поведал им, что Господь призвал к себе Каролюса, и вечером тело его будет предано земле. Объявил он и последнюю волю покойного: преемником его становится Рудолф ван Амстелвеен.

Печальная весть мигом облетела лагерь. Облаченного в великолепный наряд Каролюса положили перед шатром, нескончаемой вереницей тянулись мимо ребята, отдавая последние почести своему королю. В изголовье тела положили цветы, в ногах поставили крест, а ребята все шли и шли, усыпая его цветами. Это зрелище надрывающей душу скорби стояло перед глазами Долфа весь день. Никто не вспоминал о еде, купании, рыбной ловле. Умер король в подлинном смысле этого слова, своему королю отдавали они дань любви и уважения, о нем лили безутешные слезы.

Долф обезумел от горя, он ушел подальше от шатра и оплакивал друга в одиночестве. Ребята не решались тревожить его.

Лучи заходящего солнца озаряли погребальную церемонию. Гроба не было, тело Каролюса просто обернули в его мантию, и баронские дети отнесли его к могиле, вырытой под сенью дерева-великана. Под пение псалмов тело, усыпанное цветами, на перевязи опустили в могилу. Долф, их новый король, первым должен был бросить горсть земли на груду цветов, но каких неимоверных усилий это стоило ему! Комья красновато-коричневой земли с глухим стуком полетели в могилу. На холмик, выросший сверху, ребята пересадили цветы, с корнями вырытые в поле.

Берто и еще несколько мальчишек смастерили крест из цельного куска дерева, на котором Леонардо вырезал латинское изречение. Дон Тадеуш приступил к молитве за усопшего. Это было погребение, достойное короля.

Сумерки опустились над лагерем, и ребята печально расходились, многие плакали, молились. Боязливо поглядывали они на Рудолфа, который упорно отказывался занять подобающее ему место в шатре среди знати. Когда отец Тадеуш напомнил ему о последней воле Каролюса, он лишь покачал головой.

— Король я или нет, мое место среди ребят.

Не хватало еще изображать короля перед тысячами одураченных детей. Пусть сами выберут преемника Каролюсу.

Ребята не понимали, почему Долф отказывается выполнить завещание маленького короля, а уж что такое выборы — они понимали и того меньше. Желая успокоить их, Долф пообещал наконец:

— Я буду вашим монархом, но не теперь. До тех пор, пока мы не освободим Иерусалим, я остаюсь одним из крестоносцев, таким же, как и вы все. Лишь после того, как мы завоюем священный город, вы можете почитать меня своим королем, но не ранее.

Объяснение удовлетворило детей.

Кончина Каролюса вызвала столь сильную скорбь, что порядок в лагере восстановился сам собой. Ансельм, который на протяжении всего пути вел своеобразный календарь, рассчитал, что к середине августа они достигнут Генуи, тремя неделями позже, чем он предполагал вначале, но, как он надеялся, не слишком поздно. Он снова принялся покрикивать на детей, поторапливая их, но они не протестовали: каждый мечтал о том дне, когда они увидят море, а вместе с ним и обещанное чудо. С таким настроением они вступили в гористую местность, сухую, неплодородную, скудно населенную. Как и прежде, они кормились охотой, рыбной ловлей да лесными ягодами. Охотниками теперь командовал Берто, стрелявший в цель не хуже Каролюса, но куда более рассудительный и осторожный.

Местное население пробавлялось разбоем, набегами на крестьянские дворы да поборами со случайных путников.

Детей они не тронули. Громадное число ребят, громко распевающих песни, надежная охрана, в которой под руководством Леонардо был наведен образцовый порядок, — все это отпугивало головорезов. Леонардо в буквальном смысле стоял над душой у часовых, как будто он не менее самого Ансельма или Николаса торопился достигнуть моря. Особенно странно повел себя Йоханнес: он перестал заходить в шатер, и, когда он, покачивая головой, плелся в хвосте колонны, по всему было видно, что его гнетет какое-то горе.

— Рудолф, — однажды обратился он к мальчику, — остерегайся Генуи.

Как ни подступал к нему Долф с расспросами, он больше не сказал ни слова. Нет, не одна только смерть маленького Каролюса печалила Йоханнеса, понимал Долф.

Йоханнес боится, но чего?

 

ДОЛГОЖДАННОЕ МОРЕ

 

«Завтра мы увидим Геную!.. Завтра мы выйдем к морю!..» Весть мигом облетела колонну, и ребята невольно ускорили шаг.

Николас, поддавшись общему нетерпению, быстро шел впереди в своей накидке, которая уже не сияла белизной, как в самом начале пути, но зато была перетянута расшитым драгоценными камнями поясом, с которого свешивался изящный кинжальчик в серебряных ножнах. Пояс Каролюса!

Долф полагал, что маленького короля похоронили вместе с принадлежавшими ему драгоценностями. Но Николас, очевидно, не устоял против искушения и присвоил себе кинжал. Долфу поступок бывшего подпаска показался детской выходкой, хотя, в общем-то, ему было все равно. Сколько бы ни наряжался Николас, напуская на себя важный вид, он оставался все таким же ничтожеством — вожака из него никогда не получится. Увешанный золотом и драгоценными камнями, он останется игрушкой в руках Ансельма, послушной марионеткой, безвольной и готовой унижаться.

Однако Долф недооценивал то впечатление, которое производил внешний вид на людей средневековья. Он и не подозревал, как много он потерял в глазах своих спутников, позволив Николасу увенчать себя знаками королевского достоинства.

«Генуя близко!.. Завтра мы будем в Генуе!..» Эта новость распаляла воображение детей, уверенных, что с песчаных отмелей Генуи им откроется Иерусалим на противоположном берегу моря. Наконец-то они у цели! Теперь оставалось всего-навсего дождаться, пока море отхлынет от берегов, и они с ликованием ворвутся в Белокаменный Город. Ох, ну и нагонят же они страху на нечестивых турок! Больше всех тараторил, конечно, малыш Тисс, готовый померяться силой с огромным медведем и сразиться врукопашную с десятью сарацинами.

Колонна неожиданно застряла. Слева от наезженного тракта угрожающе поднималась каменная башня, на вершине которой толпились лучники. Дорога была перекрыта: ребят поджидали всадники и воины с алебардами — передовые дозоры городской стражи. Не защищенная со стороны моря, Генуя другим своим концом примыкала к предгорьям, в которых находили приют многочисленные шайки бродяг и разбойников, и потому с этой стороны подходы к городу надежно охранялись. Генуя в эти дни слыла богатейшим, могущественнейшим и самым укрепленным из городов Средиземноморья. Никому не удавалось приблизиться к городу незамеченным. Внезапная остановка вызывала ропот недовольства среди охваченных волнением детей.

Вместе с Долфом Леонардо протиснулся вперед — дон Ансельм и Николас уже вели переговоры с командиром стражников. Изумленью Долфа не было пределов, когда он услышал, с какой легкостью мрачный монах объяснялся на тосканском наречии!

Долф по собственной инициативе уже несколько недель брал у студента уроки итальянского языка и все-таки почти ничего не мог понять. Леонардо пришлось взять на себя обязанности переводчика.

— В городе узнали о нашем приближении. Дож [20]не позволил впускать нас в город, крестоносцам разрешают выйти к морю, но только по другой дороге, которая ведет на берег у юго-восточной окраины города.

Детям было все равно, какой дорогой идти, лишь бы она привела их к морю, но Ансельм, как видно, разозлился и потерял всякое терпение.

— Генуя еще пожалеет об этом!

Он наговорил множество всякой всячины, призывая на город и его жителей громы небесные, и вел себя, словно уличный торговец, который норовит всучить покупателям второсортный товар. Стража была неумолима. Детям не будут чинить препятствий, пусть себе идут к морю, но Генуя отказывается принять их.

К спорящим приблизился дон Йоханнес, который вдруг удивил всех: он обнял командира стражников и сквозь слезы, струившиеся по щекам, проговорил:

— Господь да благословит тебя за это, добрый человек, а я буду каждый день молиться за тебя.

Ансельм наградил своего собрата увесистым тумаком, но тот продолжал:

— Нам вовсе ни к чему заходить в город, дойти бы только до берега моря — и мы будем счастливы.

Долф не понимал причину внезапной встревоженности Йоханнеса, Николас тоже во все глаза таращился на толстого монаха. Что это ему взбрело в голову?

Так или иначе, кордон стражи, отрезавший дорогу к городу, означал, что путникам придется делать петлю.

Двое всадников, отправившихся с ними в качестве провожатых, указывали путь. И вот в разгар полуденного зноя они увидели внизу море. Справа, окаймленная холмами и отрогами гор, в широкой долине лежала Генуя, нежась в солнечном сиянии. Сверху город напоминал бриллиант, добытый среди скалистых ущелий сказочным великаном. Бриллиант выпал у него из рук, скатился по склонам холмов да так и застрял здесь между горами и кромкой воды. Бесчисленные башенки сверкали под лучами солнца, словно грани бриллианта, а между ними рассыпались блестками крыши домов — целое море крыш! — и над всем этим великолепием вздымался купол собора, половина которого еще была скрыта строительными лесами.

Долф вместе с тысячами ребят, застывших на холме, изумленно рассматривал грандиозные укрепления, набережные, гавань и пристани. Перед ними вырос один из богатейших и наиболее влиятельных торговых центров Европы, который в тысяча двести двенадцатом году превосходил своим могуществом и усиливавшуюся Венецию, и древнюю Пизу. Город контрастов: величественные соборы соседствовали здесь с грязными харчевнями, дворцы — с трущобами, свалками, навозными кучами, и все это рядом! В городе множество бездомных собак, бродячих кошек, а сколько роскошных экипажей, драгоценных украшений, и повсюду нечистоты. На улицах Генуи можно было повстречать выходцев из разных стран: датчан и арабов, славян и греков, ирландцев, болгар, сирийцев. Попадались там крестоносцы, отставшие от своего войска, разорившиеся торговцы и зажиточные купцы, толпы попрошаек и бродяг. Средоточие тайн, заговоров, убийств — и одновременно сокровищница произведений искусства, доставленных сюда из всех известных в ту пору частей света. Исполин, купавшийся в роскоши и плодивший бедность. Мощная крепость, ослабленная впоследствии раздорами собственных жителей. Ожившее воплощение богатства и великолепия, однако мраморные ступени соборов были здесь усеяны нищими калеками. Во дворцах кишели крысы и блохи, и вшей было наверняка больше, чем людей. Город, которому суждено решить судьбу семи тысяч маленьких крестоносцев.

Позади домов открывалось море. Сверкающее, необозримое, оно блистало в жарких солнечных лучах, так что глазам было больно смотреть. Море терялось за линией горизонта, в синей дали сновали рыбацкие шхуны и гребные лодки, покачивались на волнах плоты, над ними с пронзительными криками кружили чайки, то ныряя в волны, то вновь взлетая над водой. Средиземное море… Во времена Долфа средиземноморское побережье неизменно привлекало туристов из северных стран. В средние века море было грозным врагом человека.

Дети застыли в безмолвном восторге. Никто больше не смотрел на огромный город внизу — они не могли оторвать взоров от моря, великолепного, лазурного и устрашающего моря. Пожалуй, никому из них не доводилось еще в своей жизни видеть моря, они не представляли себе, как оно выглядит. Действительность превзошла все ожидания.

Дети, открыв рты, воззрились на безграничную водную гладь. Еще немного, они спустятся к берегу, Николас возденет руки — и морская пучина расступится… Правда, теперь, когда они своими глазами увидели море, терявшееся где-то в необозримой дали, неясные сомнения закрались в душу. Неужели безбрежное море и впрямь отступит перед ними?

Малыши подумали, что город, раскинувшийся внизу, и есть долгожданный Иерусалим. Они разразились ликующими криками, они рвались поскорее спуститься к берегу, чтобы увидеть, как побегут сарацины. Старшие с трудом сдерживали лихорадочный напор малышни, но и терпению старших наступал предел. Они желали наконец увидеть обещанное им чудо. Подстегиваемые радостным ожиданием, крестоносцы ускорили шаг, устремляясь по склону холма вниз, к берегу моря.

Волнами обтекая скалистые уступы, колонна детей спустилась к пустынному побережью. На отмели, затененной кронами сосен, вырос походный лагерь. Некоторые ребята попытались проникнуть в город, но по пути были остановлены стражей и отправлены восвояси. Генуэзцы твердо вознамерились не подпускать близко крестоносцев.

Впрочем, те не особенно огорчались. С вожделением всматривались они в морскую даль: там, за горизонтом, ждет их Иерусалим, белоснежное чудо, созданное детской фантазией.

— Завтра, — звучно объявил Ансельм, — Николас явит нам чудо. Раскиньте шатер, дети, ему предстоят сутки поста и молитв.

И дети, измученные ожиданием, поняли его. Что это за чудо, которое происходит само по себе? Нет уж, чудотворец вначале должен подготовиться. Шатер поставили под тенистой сосной, и Николас молча удалился к себе. Ни один человек не нарушил уединения затворника, даже баронские дети не осмеливались войти к нему. Наблюдая все это, Долф поймал себя на том, что сочувствует бедняге: Николас-то и впрямь рассчитывал на чудо. Конечно, вера горами движет, но Средиземное море ей не осилить.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...