Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Речь присяжного поверенного А. В. Лохвицкого в защиту Лысенкова




Господа судьи, господа присяжные заседатели! Сердцу человеческому свойственно при всяком падении искать змия-искусителя. Человек не думает, что этот змий-искуситель в большей части случаев сидит в нем самом; нет, он непременно ищет его вне себя. Я нисколько не был озадачен, что все подсудимые желали стать в такое положение, что хотя они виноваты, но был змий-искуситель, был злой гений, и этот злой гений — нотариус Лысенков. На эту тему говорили не только подсудимые, не получившие юридического образования, но даже и бывший член окружного суда господин Бороздин. К сожалению, и представитель обвинительной власти по отношению к Лысенкову также стал на эту точку, он также прямо назвал его злым гением, который устроил все дело, задумал план, завлек всех подсудимых, получил от этого большие выгоды, одним словом, это есть то злое начало, которое привлекло всех остальных подсудимых на эту позорную скамью. Я, господа присяжные, как вы видели, во время почти всего судебного следствия сохранял молчание, но должен вам теперь сказать, что, как говорится в книге Иисуса сына Сирахова, есть два рода молчания: есть молчащий, который не ведает ничего, есть молчащий, который ведает время. Мое время теперь наступило. Но прежде чем разбирать, действительно ли Лысенков был здесь змием-искусителем и надо ли было кого и на что искушать, мне необходимо рассмотреть самое дело, его объем и размеры того преступления, которому вы должны произнести ваш приговор. Я должен обратить внимание на следующее обстоятельство: из обвинительного акта вы изволили усмотреть, что подсудимая Седкова предана суду по двум преступлениям, а именно по подлогу завещания от имени мужа и по получению денег по подложным чекам. Остальные подсудимые преданы суду за участие совместно с ней в первом только преступлении, а вовсе не во втором. О втором преступлении хотя упоминалось на судебном следствии, но в речи г. прокурора о нем не было ничего сказано, между тем как для меня в настоящее время существенно важен взгляд именно на это преступление.

По моему мнению, то преступление, о котором вы до сих пор слышали из прений, именно подлог завещания, конечно, существует с точки зрения юридической, но с бытовой, практической стороны настоящего дела, оно совершенно ничтожно; напротив, все значение имеет первое преступление. По подложному завещанию г-жа Седкова делалась наследницей всего имущества мужа, и вот за что ее преследуют. Но в самом ли деле она наследница? Она {525} присвоила себе имущество, но каким образом? Она вынула деньги по подложным чекам и захватила драгоценные вещи и другие ценные бумаги. Все это она сделала вовсе не вследствие того, что она признана наследницей, вовсе не вследствие духовного завещания. На другой же день после смерти мужа, когда не готово еще было фальшивое завещание, она получила по чекам 28 тысяч, а через несколько дней всего 31 тысячу, но она получила их вовсе не как наследница. Вы можете уничтожить это завещание, его нельзя не признать подложным, но с чем же уйдет теперь законный наследник? Вот если бы получения по фальшивым чекам не было, тогда другое дело, так что в бытовом отношении нельзя упускать из виду этой точки зрения. Вы должны с бытовой, практической стороны смотреть на дело; вы охраняете, конечно, закон, но вместе с тем вы охраняете и лиц частных, которые терпят от преступления. В самом деле, потерпели ли законные наследники от составления духовного завещания? Нет, имущество самое ценное, наличные деньги, лучшие векселя и другие вещи, все это законные наследники потеряли бы и тогда, если бы завещания составлено не было; так что и не будь завещания, практическое положение наследников одно и то же. У них остается мираж, деньги куда-то спрятаны, говорят, будто бы большая часть капитала пошла под векселя, но лучших векселей нет, потому что по банковым надписям они переданы, проданы, дисконтируются и т. д., потому что размеры дела, в котором обвиняются подсудимые, сводятся с бытовой стороны к весьма скромным рамкам. Но этого мало; для меня это точка отправления имеет еще следующее огромное значение: если г-жа Седкова, как несомненно доказано, взяла по текущему счету все капиталы мужа, взяла драгоценности и т. д., то возникает вопрос: зачем же нужно было фальшивое завещание? Суд говорит при этом, что капитала после Седкова не осталось, а осталась движимость, равнявшаяся 10 тысяч рублей. Ответ может быть только один: для большого спокойствия, для того, чтобы, если явится кто из наследников и станет доискиваться, не осталось ли чего-нибудь, она могла бы прямо сказать: нет, я полная наследница. Заметьте, что ей не предстояло той опасности, которая обыкновенно бывает в подобных случаях. Ведь у Седкова не было недвижимого имущества, которое скрыть нельзя, все было движимое, во-вторых, вы знаете, как он наживал свое состояние.

Я спрашивал брата и наследника, знал ли он состояние покойного; он говорит: нет, даже и приблизительно не знал. Так что составление духовного завещания имело собственно практическое значение в смысле только спокойствия, ограждения себя от длинных переговоров. Для меня это очень важно, потому что г-жа Седкова, как было здесь доказано, женщина практическая, расчетливая и даже скупая. Прочит ли она те тысячи, о которых говорит, за то, чтобы иметь такой акт, который не дает ей ничего существенного в ее материальном положении? И из слов ее выходит, что на деле фальшивого завещания она издержала почти все деньги, взятые с текущего счета, едва ей осталась 1/4 часть, около 7 тысяч рублей. Между тем как состояние Седкова, заметьте, состояло из векселей на 180 тысяч рублей. Ведь вексель векселю рознь, есть такие, которые не стоят цены той гербовой бумаги, на которой {526} написаны, и вы слышали поверенного гражданского истца, который говорит, чти это векселя ничтожные, векселя людей несостоятельных, за которые дают 5 коп. за рубль, а за другие и ничего не дадут. Стало быть, главное наследство Седкова состояло в капитале 31 тысяча рублей и в разных драгоценностях, которые она все выбрала, и что же мы видим? Она, которая по закону наследница 1/4 части, она делает подлог и истрачивает для этого на другой же день 5 или 6 тысяч, затем еще несколько тысяч и остается при том, что и без того ей следовало по закону. Но ведь не наивная же она женщина, а хорошо знающая, что такое денежные расчеты. Вот как важно для нас взять за исходную точку два преступления; только тогда вы увидите, что первое стоит совершенно независимо от подложного завещания, которое является впоследствии какою-то ограждающей ширмой, и ширмой весьма прозрачной, благодаря которой наследники сейчас же могли добраться до состояния Седкова. Не будь этой ширмы, все пути были бы тогда отрезаны.

Затем мне необходимо сказать несколько слов в отношении второго преступления с его юридической стороны, так как необходимо рассмотреть степень участия г. Лысенкова в этом преступлении. Домашнее завещание, для которого необходимы 2 или 3 свидетеля, как известно, могло быть совершено без всякого участия г. Лысенкова. Духовное завещание имеет свои оригинальные стороны; оно резко по своей конструкции отличается от других видов подлога: составленное уже, оно не имеет такой силы, как, напр., всякое долговое обязательство, которое тотчас за составлением может быть передано другому и, представленное в суд, имеет полную силу. Духовное завещание ничего не значит до тех пор, пока свидетели не явились в суд и не подтвердили свои показания; следовательно, по оригинальности этого акта выходит, что подлог собственно совершается в этот момент, т. е. при утверждении его в суде. Я перехожу к тому обвинению, которое тяготеет над Лысенковым. Позвольте вам напомнить общий абрис того, на чем основано обвинение со стороны обвинительной власти. Оно основано не на таких доказательствах, по которым судья должен судить о деле. Хотя присяжным заседателям и дано верховное право взять и разрешить по своему усмотрению, но собственная совесть говорит, что они не должны произносить грозного приговора по какому-то неопределенному впечатлению, а должны в базисе иметь все-таки доказательство, дать себе строгий отчет. Закон не требует отчета гласного, на письме, но ваша присяга требует, чтобы вы дали его себе внутренне. Этот взгляд на приговор до такой степени распространен везде в мире, где только есть власть присяжных, что именно страны самые цивилизованные гордятся тем, что часто отпускают оправданным человека, который по внешнему впечатлению кажется виновным, но нет против него доказательств.

В одном из городов Англии мне показывали человека, с которым никто не имел дела; говорили, что это убийца. На мой вопрос: как же его не осудили?— мне с гордостью отвечали: его предали суду и оправдали; вот видите ли, какая у нас свобода. И в самом деле, этим только мы можем считать себя обеспеченными; вы сегодня присяжные, а завтра над вами может так же тяготеть обвинение. Взвесьте же данные настоящего дела и скажите, в чем тут {527} есть доказательства? Свидетелей здесь нет, так как свидетельскими показаниями можно разве утверждать время смерти Седкова. Но это время не важно. Из чего нам хлопотать, когда все участвовавшие в составлении завещания сознаются, что оно подложно, что оно возникло после смерти Седкова? Итак, материальных улик против Лысенкова нет; на чем же основано все его обвинение? Оно построено лишь на показаниях других подсудимых. Но я вам должен сказать, гг. присяжные заседатели, нисколько не оскорбляя этих подсудимых, что везде, в самых развитых странах показание подсудимых есть самый слабый, шаткий источник; принято даже ничего на нем не основывать, руководствуясь такими твердыми началами. Правильность показаний свидетелей гарантируется ответственностью, как религиозной, так и гражданской. Какой же залог у вас есть, когда вы слушаете показания подсудимых? Разве они подвергаются ответственности? Даже о нравственной ответственности их трудно говорить, когда сам закон установил, что молчание подсудимых не должно быть вменяемо им в вину, что председатель суда не может добиваться от них ответов. Наконец, что же вы хотите от людей, которые находятся в волнении, которых главный интерес — оградить себя, если не оправдать, то предстать перед вами в менее ненавистном виде, показать, что они слабы, что не будь злого гения в лице такого-то, и быть может, они не совершили бы преступления.

Между тем представитель обвинительной власти произнес речь таким образом, что сначала представил просто картину действий Лысенкова как главного двигателя преступления, но вместо того, чтобы прежде всего разобрать тот материал, на основании которого он строит здание, прямо начал строить его и, построив искусно, конечно, произвел на вас впечатление. С полным уважением к г. прокурору я позволю себе сказать, что если мы вспомним содержание обвинительной речи, то увидим, что представитель обвинительной власти гремел, но не поражал молнией. Сказано было сильно, но все доводы взяты из показаний самих подсудимых и некоторые из этих показаний г. прокурор разбирал подробно, рисуя общую картину преступления. На этих показаниях я должен остановиться и проверить, насколько они заслуживают вероятия. Я, господа присяжные, вовсе не хочу сказать, что Лысенков не виноват, нет, мы являемся не с таким тоном; мы являемся с поникшей головой, с краской на лице. Лысенков действительно поступил дурно, скверно, так что каков бы ни был исход дела, ему загражден тот круг, в котором он до сих пор жил. Он не отрицает, что знал о подложности завещания и не только не обнаружил этого, а по тем или другим мотивам принял его и даже содействовал дальнейшему движению, а не надо забывать, что закон уголовный считает преступление какою-то зачумленной вещью. Ответственности по закону подвергается не только тот, кто совершил преступление, но и тот, кто хотя одним пальцем приткнулся к этой зачумленной вещи; поэтому Лысенков, сказавши даже то, что он сказал, знал, что в глазах строгого закона, юридически он все-таки признал себя виновным. Быть может, объяснения его кратки, но они выражают все существенное; он себя не оправдывает. Войдите в его положение, и вы поймете, что ему трудно много говорить, как человеку, зани-{528}мавшему официальное положение в обществе, теперь же сидящему на скамье подсудимых; наконец, его характер, может быть, такой, что он хотел бы объяснить более подробно мотивы, увлекшие его в преступление, но у него язык не поворачивается. Это человек, который по слабости, по излишнему увлечению раз сделал такой шаг и думал: что же, я тут стороною стою; пусть все идет мимо меня, я умываю руки. Но, к сожалению, закон уголовный не позволяет умывать руки тем, кто прикоснулся к преступлению. Прежде всего я считаю нужным определить, получил ли Лысенков те деньги, о которых говорит Седкова, или нет.

Мне кажется, это самый логичный путь прений, потому что если мы придем к заключению, что он денег не получил, тогда полно вероятия его объяснение о том, какую роль он играл в деле. Если же он деньги получил, тогда, конечно, вероятно, что он играл значительную роль в преступлении и действие из корыстных побуждений должно навлечь на него строгую кару суда. Посмотрим, какие это деньги получил он от Седковой. Я вам уже объяснил простым логическим приемом всю невозможность предположения, что за утверждение завещания, которое ей, собственно, не нужно, так как и без того все у нее в руках, Седкова могла дать чуть не 3/4 всего имущества для получения того, что она и без того получила бы по закону. Мне могут возразить, что ей это не пришло в голову, что она видела всю силу в завещании и могла раздавать деньги. Я вовсе не желаю винить г-жу Седкову; напомню вам, что здесь было говорено о характере г-жи Седковой, что она ростовщица, скупая, жадная. Ее трудно винить. В какой среде она взросла, что видела всю жизнь вокруг себя — чем же иным она могла быть? Но для меня все-таки важен тот факт, что мой клиент имел дело не с наивной, растерявшейся женщиной, а с лицом, весьма определившимся и знавшем, что оно делает. Это лицо, которое знает деньги, любит их. Г‑жа Седкова, сколько бы горя она ни вынесла, тем не менее сама могла заниматься такими же оборотами, как ее муж. Мы видели здесь одно лицо, которое говорило, что Седкова должна была получить на взятых им у нее 500 рублей через год 300 рублей процентов и 200 капитала, т. е. 100 процентов выгод. Часто два, три факта, вынутые из тысячи, лучше целой массы подробностей, потому я ограничусь весьма немногими примерами. Бороздин просит у нее хотя 15 рублей, она и того не дает; к Киткину попадает каким-то образом ее вексель — она тотчас публикует в газетах, что от ее имени ходит подложный вексель, чтобы все знали, что она не заплатит. По ее собственным словам, она дает вознаграждение свидетелям уже тогда, когда завещание было утверждено, до этого, если и давалась, то сравнительно ничтожная сумма; так, дала Тенису 5 рублей, Медведев же ничего не получил, а когда был род крестин завещания, она дала ему 70 рублей.

Итак, это лицо скупое, знающее цену деньгам и раздающее их только тогда, когда уже все было готово. После всего этого эта же женщина говорит, что на другой день после смерти мужа она дала Лысенкову 6 тысяч рублей, затем 3 и 4 тысячи и, наконец, 5 тысяч. За что же это, что он сделал? Что привез свидетеля Бороздина, но что это за услуга! Она могла сказать: помилуйте, Киткин просит 200 рублей, но дорожится, а вдруг буду платить вам {529} 10—15 тысяч, за что же это? Ведь вашей подписи тут нет. Между тем, по словам ее, она дает на другой же день 6 тысяч рублей. Вот первая невероятность. Ни логика, ни характер Седковой не допускают этого. Но нет ли в счетах Лысенкова, в его оборотах указаний на то, что в это время он получил такие деньги, происхождения которых объяснить не может? Господин прокурор отчасти употребляет этот прием; он говорит, что Лысенков дает объяснение довольно странное тем деньгам, которые внесены им в общество взаимного кредита, что число странно совпадает и цифры похожи. Признаюсь, я не ожидал такого возражения. Конечно, 2 тысячи похожи на 3 тысячи, но все деньги похожи одни на другие. Какая же тут улика? Мы знаем, что Лысенков получил от отца 10 тысяч рублей, это доказано векселем, выданным сестрам; почему же мы станем уверять, что не те самые деньги вносились им в текущий счет, а деньги Седковой? К счастью, у нас есть случайная возможность доказать неотразимо, что у него были такие деньги на текущем счету; источник мы можем ясно доказать; мы представим квитанцию от Юнкера, где он разменял билет на 6 тысяч рублей 31 мая, но ведь 31 мая Седкова не имела денег, как видно из ее показания, а главное, по чекам конторы Жадимировского и Баймакова. Господин прокурор опять указывает на то, что у подсудимого были долги,— как же он будет вносить деньги отца на текущий счет, а не будет платить долги? Но если даже признать прием этот правильным, то точно также можно сказать: отчего же деньги Седковой он должен был вносить на текущий счет, а не платить ими долги? Я скажу только одно, что деньги вносятся тогда на текущий счет, когда не предстоит немедленной уплаты, так как это представляет известные выгоды.

Далее как-то вычислил г. прокурор, что у Лысенкова осталось всего 75 рублей на свою потребность на три месяца. Но разве он все деньги вносил на текущий счет? Ведь были у него нотариальные доходы, слагающиеся из мелочных сборов по 2, по 3 рубля за засвидетельствование доверенностей; станет ли он ежедневно бегать с этими мелкими суммами, вносить их на текущий счет, для того, чтобы через час опять вынуть. Это немыслимо. Разумеется, у него были ресурсы, которыми он жил. Теперь нам необходимо обратиться к другого рода доказательствам, взвесить, мог ли Лысенков быть таким человеком, который бы за деньги сделал преступление, и наоборот, не был ли он лицом, способным по доброте, скажу более, по простоте сделать вещь такую неблаговидную, что на него могла пасть большая тень. Напомнив показания свидетеля Погребова и других, рисующих Лысенкова человеком, имевшим всегда по своему положению, связям, родству, возможность выйти из денежного затруднения, в которое он был поставлен тем, что поручился за приятеля и должен был за него платить, защитник обратился к вопросу о 10 тысячах рублей, полученных Лысенковым от отца на уплату долгов. Деньги эти были даны ему охотно, немедленно, а взявши раз, он мог всегда, в случае необходимости, обратиться к отцу за помощью. Выдача сестрам векселя на эти 10 тысяч рублей вовсе не представляла собою ничего унизительного для Лысенкова и служит только доказательством его честного образа действий. Это объясняется таким образом: после смерти отца все имущество должно было быть разделено между братьями и сестрами, и {530} он не считал себя вправе брать свою долю ранее, чем отделились другие, не обеспечив своих родных тем, что взятые им 10 тысяч рублей пойдут в счет раздела. Что Лысенков не был тем лицом, которому вручены были фонды для осуществления преступного предприятия, доказывает, между прочим, тот факт, что ведь подсудимые за получением денег обращались не к нему, а к самой Седковой. Что касается до 500 рублей, полученных им от Седковой на расходы по утверждению завещания, из которых 185 рублей издержаны Лысенковым, то это такая ничтожная сумма в сравнении с тем обвинением, которое падает на Лысенкова, что, конечно, никто не признает ее вознаграждением за оказанную им Седковой услугу. Деньги эти могли быть им оставлены на какие-нибудь мелочные расходы или просто взяты в виде куртажа.

Таким образом, нет никаких данных, которые бы давали возможность видеть в Лысенкове человека, действовавшего из корыстных побуждений и игравшего роль злого гения во всем этом деле. Видеть в Лысенкове змия-искусителя, ссылаться на его авторитет могли бы подсудимые Тенис и Медведев, которые этого, однако, не делают, но никак не остальные подсудимые. Достаточно быть человеком, не лишенным здравого смысла, чтобы понять то, чего не понял Петлин: что нельзя удостоверить своею подписью то, чего в действительности не было, хотя бы тут было сто нотариусов. Объяснение Киткина, что он не видел в подписании завещания ничего противозаконного благодаря участию в нем официального лица — нотариуса Лысенкова — также неправдоподобно. Он дал свою подпись только тогда, когда получил вексель и деньги, следовательно, он был искушаем не подсудимым Лысенковым, а своими собственными обстоятельствами. Что касается до Бороздина, то ему менее, чем кому-либо из подсудимых, позволительно оправдывать свои действия влиянием Лысенкова; он как агент акционерного общества, бывший член окружного суда мог бы сам поучить любого нотариуса.

Обратив внимание на то, что составление завещания вовсе не требовало особых юридических познаний, что присутствие Лысенкова не было вовсе для этого необходимо, тем более, что в руках Седковой находился черновой проект, составленный Петровским, защитник признает, что Лысенков, стоявший в стороне в момент составления завещания, неправ в том, что, зная о подложности завещания, принял его и содействовал отчасти его осуществлению. Но ввиду отсутствия корыстной цели со стороны подсудимого, действовавшего по слабости, доброте и в силу тех отношений, которые существовали между подсудимым Лысенковым и Седковой, положение его в настоящем деле представляется таким, в котором рука судьи, занесенная для того, чтобы поразить виновного, должна пасть на безвинного. Если, заключает свою речь защитник, вы, господа присяжные, задаетесь мыслью, кто же, если не Лысенков, тот злой гений, то злое начало, которое устроило все дело, то мы на это можем дать один простой совет: это был сам М. Седков. Богатство бывает двоякого рода: одно богатство есть благословение Божие, это то, которое приобретается трудом, строгою экономией, строгим удержанием страстей; но есть и другое богатство, которое, по народным понятиям, есть богатство проклятое, дьявольское, которое приобретается путем разорения ближнего, путем вытягивания {531} у них последней капли крови, как это делают все ростовщики, которые разоряют людей вконец, берут сто на сто в год и на тройную сумму векселя. Этим-то путем, как известно, приобретал свое состояние и покойный Седков. Эти-то проклятые деньги никогда не дают счастья; на них непременно лежит клеймо горя и бедствий. Я не буду слишком смел, если скажу, что будь Седков человек честный, умеренный, оставивший скромный достаток, ни у кого не поднялась бы рука участвовать в подложном завещании от его имени. О том, что подсудимые большей частью питали к нему ненависть, говорил уже мой предшественник. Ведь это люди, которых он эксплуатировал, и ненависть их переходит после его смерти на остававшееся проклятое состояние. Да ведь это наше добро, тут наши деньги, он с нас собрал пот и кровь, думают подсудимые, можно употребить их так, как хотим. Затем, нам же представлялась сама Седкова. Гг., вы слышали, как муж держал ее, он развратил ее в смысле общественном, сделал конторщицею, участницей во всех своих мерзких оборотах.

Итак, состояние это возбуждало ненависть. Если, сколько я понимаю, Лысенков действовал отчасти из сострадания, по свойственной всем человеческой слабости, то оттого, что это Седковское добро, чтобы оно не пошло в его род. И вы видите, к чему привело все это добро: оно привело к тому, что столько лиц, весьма порядочных, находятся на скамье подсудимых, сама жена покойного сидит здесь, опозоренная в глазах общества. Не знаю, принесет ли это состояние счастье его брату,— сомневаюсь; но до сих пор мы видим только, сколько оно принесло всем горя. Заключая защиту подсудимого Лысенкова, я не буду распространяться; вы люди развитые, вы знаете, как надо произносить приговоры, когда вина человека по строгому закону подходит под определение преступления, но есть такие обстоятельства, такие поводы, обусловливавшие совершение преступного деяния, что приложить к ним карающий закон, обвинить человека было бы тяжело и даже несправедливо. На этом основании вам закон представил безусловно право, не объясняя причин, объявить оправдательный приговор, т. е. не вменять подсудимому его действий, хотя бы они и заключали в себе признаки преступления. Мне кажется, что в данном случае вы имеете такого виновного в лице подсудимого Лысенкова, и если вам будут говорить о строгости закона, о том, что факт нужно непременно карать, то я бы вас просил иметь в виду одно евангельское слово: «не человек для субботы, а суббота для человека», не человек для строгого закона, а закон создается для людей, и когда мы видим, что для данного человека, в данном случае, положение закона будет несправедливо, тогда мы по совести можем ответить: нет, не виновен.

Стороны еще раз поменялись возражениями, причем присяжный поверенный Языков подробно разбирал речи своих противников в отношении подсудимой Седковой и опроверг приведенные ими против нее доводы.

Из всех подсудимых правом последнего слова воспользовались только двое: Седкова и Бороздин. Седкова сказала: «Я виновата — судите меня». То же сказал и Бороздин.

Присяжные заседатели признали, что духовное завещание и чеки, по которым получены деньги, подложны. Седкова, Тенис и Медведев признаны невиновными, Лысенков — виновным в {532} том, что составил подложное духовное завещание, не будучи, однако, главным распорядителем, причем признан заслуживающим снисхождения, а остальные подсудимые признаны виновными в сообщничестве; Петлину дано снисхождение, а относительно Киткина и Бороздина присяжные заседатели прибавили: «но вынуждены крайностью».

На основании вердикта присяжных заседателей окружной суд постановил: Седкову, Тениса и Медведева признать по суду оправданными; Лысенкова и Бороздина лишить всех особых прав и преимуществ и сослать на житье в Архангельскую губернию; Петлина исключить из военной службы, лишить его знаков отличия, личных прав и преимуществ и сослать также в Архангельскую губернию; Киткина по лишении всех особенных прав и преимуществ сослать также в Архангельскую губернию. Ввиду явки Киткина с повинной представить о нем на Монаршее усмотрение и ходатайствовать о замене наказания заключением в крепость на год и 4 месяца с лишением некоторых прав; признать завещание и чеки подложными.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...