Главная | Обратная связь
МегаЛекции

Энзенбергер: .социалистическая. стратегия




Ж. БОДРИЙЯР

РЕКВИЕМ ПО МАСС-МЕДИА*

(S/Λ’98. Поэтика и политика. Альманах Российско-французского центра

социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.:

Институт экспериментальной социологии, СПб.: Алетейя, 1999. С. 193-226.)

Входная**

Теории масс-медиа не существует. .Революция масс-медиа| до сих пор

остается эмпиричной и мистической как у Маклюэна, так и его противников.

Маклюэн с присущей канадцам резкостью говорит, что теория Маркса —

современница промышленности эпохи пара и возникновения железных дорог —

претерпела революционные изменения еще при жизни ее основателя, во времена

появления телеграфа. Это откровенное высказывание означает, что Маркс в своем

материалистическом анализе производства как бы исключает язык, знаки, средства

коммуникации из производительных сил. По правде говоря, у Маркса даже не

существует теории железных дорог, в которой бы те понимались как .медиум|, как

средство связи: Маркс рассматривает железные дороги, равно как и все развитие

техники, лишь под углом зрения производства, производственного, материального,

инфраструктурного базиса, единственно определяющего развитие общественных

отношений. .Способ коммуникации|, обреченный оставаться промежуточной

идеальной реальностью и .слепой| социальной практикой, на протяжении целого

столетия имел все возможности .совершать революцию|, абсолютно ничего не

изменяя в теории способа производства.

При том условии, что мы не рассматриваем обмен знаками в качестве

.надстроечного| измерения жизни человеческих существ (что уже является

* Baudrillard J. Requiem pour les m-dias // Baudrillard J. Pour une critique de l’-conomie politique du signe. —

Paris: Editions Gallimard, 1972 —P. 200-228.

R Editions Gallimard, 1972

** Молитва перед началом мессы. —Прим. перев.

революционным по отношению к марксистскому наследию), которых .единственно

верная| (материалистическая) теория определяет как .производителей их

собственной жизни| (т. е. благ, предназначенных для удовлетворения потребностей),

можно представить себе две перспективы.

Первая.Можно сохранить общую линию марксистского анализа

(диалектическое противоречие между производительными силами и

производственными отношениями), допустив, однако, что .классическое|

определение производительных сил является определением ограниченным, и

расширить анализ в терминах производительных сил на все закрытое для такого

рода исследование поле знаков и коммуникаций. Это повлечет высвобождение

противоречий, порожденных теоретическим и практическим расширением предмета

политической экономии. Таковой была исходная гипотеза Энзенбергера в его статье

в .New Left Review| (.Constituens of a theory of the media|, осень 1970):

.Монополистический капитализм наиболее быстро и самым широким

образом по сравнению со всеми прочими сферами производства развивает

индустрию сознания. Но в то же время он вынужден ограничивать и тормозить ее

развитие. Именно над этим противоречием должна призадуматься

социалистическая теория масс-медиа|.

В конечном счете эта гипотеза принимает во внимание лишь факт расширения

товарной формы на все сферы общественной жизни и тот факт, что, в сущности, с

этих пор существует и .классическая| теория коммуникации, — .буржуазная|

политическая экономия знаков и их производства, — подобно тому, как начиная с

XVIII века существовала теория материального производства, — классовая

теоретическая дисциплинаi[1], до сих пор не получившая никакой критической

оценки, которая была бы логическим продолжением критической теории Маркса

своего времени. Подобная критика политической экономии знака была

невозможной из-за отнесения всей ее области к надстройке. Таким образом, гипотеза

Энзенбергера в лучшем случае способна лишь несколько компенсировать

значительное отставание классической марксистской теории.

Втораягипотеза является радикальной только по отношению к официальному

марксизму, который, будучи полностью погружен в доминантные модели,

решительно отмежевывается от нее в целях собственного выживания.

Действительно радикальная альтернатива лежит вне этой плоскости. Речь идет о

том, чтобы вместо новой интерпретации в классических терминах

производительных сил ключевой проблемы, которую ставит перед революционной

теорией производство смысла, сообщений и знаков — т. е. вместо расширения

марксистского анализа, рассматриваемого как окончательный и опломбированный

.глашатаями Революции|, —совершить подлинный переворот в этой теории в свете

возникновения в теоретическом поле указанной проблемы (на что не решился бы ни

один .уважающий себя| марксист даже в виде гипотезы).

Иначе говоря, марксистская теория производства, вероятно, носит неисправимо

частичный характер и не может получить более широкого толкования. Или так:

теория производства (последовательность диалектических противоречий, связанных

с развитием производительных сил) в высшей степени сходна со своим объектом,

материальным производством, и не может быть перенесена в качестве постулата

или теоретической рамки на предметы, которых она никогда не касаласьii[2].

Диалектическая форма адекватна определенному содержанию — содержанию

материального производства: она полностью исчерпывает его смысл, но не выходит

за рамки — таков ее архетип — определения данного объекта. Диалектика

рассыпается в прах, ибо она задана в качестве системы интерпретации отдельного

уровня материального производства.

Эта гипотеза, в общем-то, логична. Она придает марксистскому анализу

целостность, внутреннюю однородность, не позволяющую удержать какой-либо

элемент этой целостности и вырвать из нее другой элемент, прибегая к разного рода

уверткам, особо тонкое искусство которых демонстрируют альтюссерианцы. Мы же,

напротив, придадим марксистской теории наибольшую целостность, и именно в

силу этого будем утверждать, что целостность эта должна быть разрушена, ибо она

не способна дать ответ на запросы социального процесса, далеко выходящего за

рамки процесса (материального) производстваiii[3].

Энзенбергер: .социалистическая. стратегия

Лишенные наступательной теории и стратегии .левые| силы — говорит

Энзенбергер, — остаются безоружными. Они довольствуются лишь тем, что

разоблачают культуру масс-медиа как идеологические манипуляции. Они мечтают о

захвате власти над масс-медиа то как средства, способствующего становлению

революционного сознания масс, то как следствия радикального изменения

социальных структур. Все это — лишь робкие и противоречивые попытки, просто

отражающие неспособность интегрировать масс-медиа в теорию базиса и

надстройки. Поскольку их не рассматривают в качестве нового гигантского

потенциала развития производительных сил (Энзенбергер), масс-медиа (и, нужно

заметить, вся область знаков и коммуникации) остаются социальной тайной для

.левых|: последние разрываются между зачарованностью и необходимостью

практического действия по отношению к этому волшебству, влияния которого они

не могут избежать, но которое они осуждают с моральной и теоретической точек

зрения (совершенно очевидно, что устами Энзенбергера в данном случае говорит и

занимается самокритикой .левый интеллигент|). Подобная двойственность позиции

лишь отражает двойственность самих масс-медиа, не выходя за пределы и не

уничтожая последней. Будучи хорошим марксистским социологом, Энзенбергер

вменяет эту .фобию| интеллигенции и левых движений в вину их буржуазному или

мелкобуржуазному происхождению: они инстинктивно защищаются от массовой

культуры, поскольку та разрушает их культурные привилегииiv[4]. Быть может,

вместо того, чтобы задаваться вопросом, истинно или ложно данное утверждение,

лучше выяснить долю ответственности левой интеллигенции в этом ее зачарованном

пренебрежении, в этом тактическом смятении и отказе от какого бы то ни было

исследования, ответственность предрассудков марксизма, его ностальгический

идеализм по поводу надстроечных явлений и теоретическую аллергию по

отношению к тому, что не является .материальным| производством и

.производительным трудом|. .Революционная| доктрина принимала во внимание

обмен знаками лишь с точки зрения его функционального использования:

информация, ее распространение, пропаганда. И современное новое видение

общественных отношений, вся модернистская субкультура левых партий созданы

отнюдь не для того, чтобы сломать сложившуюся тенденцию: они в достаточной

степени демонстрируют, каким образом буржуазная идеология может объясняться

иначе, нежели через .социальное происхождение|.

Все это выливается, говорит Энзенбергер, в политическую шизофрению левых.

С одной стороны, революционная, ниспровергающая фракция бросается в

аполитичное изучение новых масс-медиа (субкультура, underground); с другой,

.воинствующие| политические группы живут еще в основном в архаичном мире

коммуникации, отказываясь .вступить в игру|, использовать гигантские

возможности электронных масс-медиа. Так, он упрекает студентов майских

волнений 68-го года за использование ими кустарных способов (изящное искусство)

для распространения своих лозунгов, за то, что они заняли Одеон — старое

святилище культуры, —а не ORTF.

Сама по себе мысль Энзенбергера считает себя оптимистичной и

наступательной. Масс-медиа в настоящий момент находятся во власти

господствующих классов, обращающих их себе на пользу. Но самая структура

масс-медиа остается .эгалитарной по своей сути|, и именно революционной

практике предстоит высвободить потенциальные возможности, заложенные в масс-

медиа, но искаженные капиталистическим строем, — или, скажем так: освободить

масс-медиа, вернуть им их социальное предназначение открытой коммуникации и

безграничного демократического обмена, их подлинно социалистическое призвание.

Совершенно очевидно, что речь здесь идет лишь о расширении все той же

схемы, которая всегда — от Маркса до Маркузе — была связана с развитием

производительных сил и техники. Эти факторы являются залогом

совершенствования человечества, но капитализм замораживает их или вовсе

уничтожает. Эти силы несут в себе освобождение, но их самих еще нужно

высвободитьv[5]. Как мы видим, масс-медиа не могут избежать той же

фантастической логики филигранного вписания революции во все предметы. В этом

случае распространение на масс-медиа логики производительных сил не является

критическим актом, ибо речь идет об их полном замыкании в революционной

метафизике.

Впрочем, как обычно, подобная позиция запутывается в противоречиях. С

одной стороны, масс-медиа обеспечивают все более и более продвинутую

социализацию — и хотя технически это представляется возможным, не существует

замкнутого телевидения для happy few*, .так как это шло бы вразрез со структурой

средств ТВ| (.against the grain of the sructure|) — .впервые в истории человечества

масс-медиа делают возможным участие масс в социальном и социализированном

производительном процессе, участие, практические средства осуществления

которого сосредоточены в руках самих масс|. С другой стороны, .социалистическое

движение должно и будет бороться за обладание собственными эфирными

каналами|. Но к чему же бороться (в особенности за обладание собственными

каналами), раз масс-медиа сами по себе осуществляют социализм? Если они

призваны к этому самой своей структурой?

Современный порядок, говорит Энзенбергер вслед за Брехтом (.Теория радио|,

1932), сводит масс-медиа к простому .опосредованию в распространении|, тогда как

их следует превратить в подлинное средство коммуникации (все та же мечта,

преследующая воображение марксистов: оторвать предметы от их меновой

стоимости с тем, чтобы связать их с потребительской стоимостью); и подобная

трансформация, добавляет он, .не представляет собой проблемы с технической

стороны|. Но:

1. Неверно, что при нынешнем порядке вещей масс-медиа принадлежат к сфере

.чистого и простого распространения|. В данном случае это опять означало бы их

подмену идеологией, детерминируемой извне (сферой материального производства).

Иначе говоря, масс-медиа как marketing и merchandising господствующей идеологии.

Отсюда и смешение отношения капиталист/наемный рабочий с отношением

производитель-распространитель масс-медиа/воспринимающие их массы. Масс-

медиа продуцируют социальное отношение не в качестве носителя содержания, но

самой своей формой и своей реализацией, и это социальное отношение предстает не

* Избранное меньшинство ( англ.). —Прим. перев.

отношением эксплуатации, но отношением абстрагирования, обособления,

уничтожения обмена. Масс-медиа — не коэффициент, но оператор (effecteur)

идеологии. Они не только не являются революционными по своему

предназначению, они даже не являются в каких-то других своих сторонах или в

возможности нейтральными или не-идеологическими (фантазм их .технического|

статуса или их социальной .потребительской стоимости|). Аналогичным образом

нельзя утверждать, что идеология, прежде чем найти свое воплощение в масс-медиа,

существует в некоей сфере в качестве дискурса господствующего класса. Точно так

же обстоит дело и в области товарного производства: товар нигде не имеет никакого

другого статуса реальности (.потребительская стоимость продукта|), кроме той

формы, которую он принимает в операциях системы меновой стоимости. И

идеология не является более чем-то воображаемым, следующим в фарватере

меновой стоимости, она есть сама операция с меновой стоимостью. После Реквиема

по Диалектике следует исполнить Реквием по Базису и Надстройке.

2. Из этого следует, что когда Брехт и Энзенбергер утверждают, будто бы

превращение масс-медиа в подлинное средство коммуникации технически не

представляет проблемы (.это превращение — говорит Брехт, — есть лишь

естественное следствие технического развития масс-медиа|), то это их высказывание

нужно понимать в действительности так (как раз наоборот и не прибегая здесь ни к

какой игре словами), что это именно не техническая проблема, ибо идеология масс-

медиа находится на уровне формы, устанавливаемого разделения, являющегося

делением социальным.

Безответная речь

Характерной чертой масс-медиа является то, что они предстают в качестве

антипроводника, что они нетранзитивны, что они антикоммуникативны, —если мы

примем определение коммуникации как обмена, как пространства взаимосвязи слова

и ответа, а следовательно, и ответственности, — что они вовсе не обладают

психологической и моральной ответственностью, но выступают в качестве

личностной корреляции одной и другой стороны в процессе обмена. Иными

словами, если мы определяем коммуникацию как нечто иное, нежели просто

передача/прием информации, то последняя подвержена обратимости в форме feed-

back*. Таким образом, вся современная архитектура масс-медиа основывается на

этом нашем последнем определении: они являют собой то, что навсегда запрещает

ответ, что делает невозможным процесс обмена (разве только в формах симуляции

ответа, которые сами оказываются интегрированными в процесс передачи

информации, что, однако, ничего не меняет в однонаправленности коммуникации).

Именно в этом — их подлинная абстракция. И именно на этой абстракции

основывается система социального контроля и власти.

Для того, чтобы хорошо уяснить себе смысл термина .ответ|, последний

нужно взять в строгом его смысле, а для этого нужно обратиться к эквиваленту этого

термина в .примитивных| обществах: власть принадлежит тому, кто способен ее

дать и кому она не может быть возвращена. Отдать и сделать так, чтобы вам было

невозможно вернуть отданное, означает: разорвать процесс обмена в свою пользу и

установить монополию — тем самым социальный процесс оказывается

нарушенным. Вернуть отданное, напротив, означает разрушить властные отношения

и образовать (или вновь образовать) на основе антагонистической взаимосвязи цепь

символического обмена. То же самое происходит и в области масс-медиа: нечто

оказывается произнесенным, и все делается таким образом, чтобы на эти слова не

было получено никакого ответа. Поэтому-то единственно возможная революция в

этой области —как, впрочем, и во всех других областях (т. е. просто революция) —

есть восстановление возможности ответа. Эта простая возможность предполагает

переворот во всей современной структуре масс-медиа.

Никакой иной возможной теории или стратегии не существует. Все робкие

попытки демократизировать содержание, разрушить его, восстановить

.прозрачность кода|, контролировать процесс передачи информации, создать

обратимость связей или взять контроль над масс-медиа представляются абсолютно

безнадежными, если не разрушена монополия слова. Причем разрушить эту

монополию надо не для того, чтобы дать это слово лично каждому, но так, чтобы это

* Обратная связь (англ.). —Прим. перев.

слово вступило в процесс обмена, обрело бы способность быть переданным и быть

возвращеннымvi[6], подобно взгляду, а порой и улыбке, и так, чтобы этот процесс

никогда бы не смог быть остановлен, заморожен, скован и заново воссоздан в каком-

либо ином месте социального процессаvii[7].

На настоящий момент мы пребываем в состоянии не-ответа,

безответственности. .Минимальная автономная деятельность со стороны

наблюдателя или избирателя|, — говорил Энзенбергер. И действительно, первым и

самым прекрасным из всех масс-медиа является избирательная система: ее

вершиной выступает референдум, в котором ответ уже заключен в вопросе; равно

как и в разного рода опросах слово везде отвечает самому себе посредством уловки,

замаскированной под ответ, и здесь также абсолютизация слова под формальной

личиной обмена выступает в виде самого определения власти. Барт описывает

подобную не-взаимность в литературе так:

.Современная литература переживает жесточайший разлад между

изготовителем и пользователем текста, между его владельцем и клиентом, между

писателем и читателем —разлад, поддерживаемый самой литературой как

социальным установлением. При таком положении вещей читатель пребывает в

состоянии праздности, нетранзитивности, иными словами, принимает все

слишком всерьез: вместо того, чтобы сделать собственную ставку в игре, сполна

насладиться чарами означающего, упиться сладострастием письма, он не получает

в удел ничего, кроме жалкой свободы принять или отвергнуть текст: чтение

оборачивается заурядным референдумом|viii[8].

Статус потребителя обрекает сегодня на положение ссыльного, а обобщенный

порядок потребления представляет собой не что иное, как порядок, при котором не

дозволяется давать, возвращать, обменивать, а разрешается только брать и

использовать (присвоение, индивидуализированная потребительская стоимость). В

этом смысле блага .потребления| являются также и средством соглашения масс:

они отвечают уже описанной нами общей форме. Их специфическая функция не

играет почти никакой роли —потребление продуктов и содержания сообщений есть

установление абстрактных общественных отношений, есть запрет, налагаемый на

любую форму ответа и обратимости.

Таким образом, неверны ни утверждение Энзенбергера о том, что .впервые в

истории масс-медиа делают возможным участие масс в общественном процессе

производства|, ни его положение о том, что .практические средства этого участия

сосредоточены в руках самих масс|. Можно подумать, что обладание телевизором

или видеокамерой открывает новую возможность установления отношений и

обмена! Оно дает ничуть не больше возможностей, чем обладание холодильником

или тостером. Нельзя дать ответ функциональному предмету: такова его функция

— он интегрирует в себе слово, на которое уже дал ответ и которое не оставляет

места для игры, для взаимных ставок (если речь не идет о разрушении этого

предмета или изменении его функции)ix[9]. Функциональный предмет, как и любое

содержание сообщений, которое масс-медиа делают функциональным, как и

референдум, осуществляют, таким образом, контроль над разрывом,

возникновением смысла, критикой. В самом предельном случае власть (если же,

конечно, она сама не пребывает во власти содержания и не уверена в силе

идеологического .убеждения| масс-медиа, а следовательно, в необходимости

контроля за содержанием сообщений) должна была бы предложить каждому

гражданину телевизор, не заботясь о программах. Бесполезно воображать себе

полицейский контроль власти над ТВ (Оруэлл, .1984|): самим своим

существованием ТВ представляет социальный контроль над самим собой. Нет

нужды и воображать его себе в качестве шпионящего глаза режима в частной жизни

каждого гражданина; телевидение куда больше, чем все это: это уверенность в том,

что люди больше не разговаривают между собой, что они окончательно

изолированы —перед лицом слова, лишенного ответа.

В этом смысле Мак Лухан, которого Энзенбергер презрительно называет

чревовещателем, гораздо более близок к теории, когда он утверждает, что .медиум

есть послание| (за исключением тех случаев, когда, будучи совершенно слепым по

отношению к общественной форме, о которой мы говорим, он превозносит масс-

медиа и их планетарное содержание с исступленным оптимизмом жителя

первобытного племени). Утверждение .Medium is Message| не является

критическим, но в своей парадоксальной форме имеет аналитическую ценностьx[10],

тогда как наивность Энзенбергера по отношению к .структурной природе масс-

медиа|, возможности которой .не может позволить себе высвободить ни одна

власть|, представляющая себя революционной, —не более, чем мистификация. Это

мистификация социалистического предопределения масс-медиа, хотя и

противоположна, но вместе с тем дополняет оруэлловский миф о террористическом

манипулировании ими со стороны власти. Сам Господь Бог выступал бы за

социализм, коль скоро так утверждают христиане.





©2015- 2017 megalektsii.ru Права всех материалов защищены законодательством РФ.