Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Собака по кличке Моппет у маленькой девочки 5 глава




Так днями и ночами я кормила щенков, чистила их, поила, меняла газеты и благодарила Бога за увиденное четыре года назад объявление в газете «Нью-Йорк Таймс».

Если я не проводила никаких мероприятий по уходу за щенками, то играла с ними, с этими маленькими, но подрастающими день ото дня, прекрасными созданиями, у которых с людьми было связано только хорошее. Стоило нам с Паулой (приехавшей домой из колледжа на летние каникулы) войти в комнату и позвать: «Щенята!», как те подбегали к нам. Мы садились на пол в их загоне, а они прыгали вокруг нас, ползали по ногам, скатывались на пол и опять залезали к нам на колени.

Однажды мы решили убрать ограждение и выпустить щенков (малыши были ростом с небольшую кошку и очень крепкими и сильными). В ту же секунду примерно половина своры выскочила из комнаты и помчалась (а я кинулась в погоню) в прачечную, находившуюся в конце коридора. Здесь, словно дети в магазине игрушек, они похватали носки, нижнее белье, другие вещи, которые лежали на полу, и начали ликующе бегать по комнате с добычей в зубах. Пока я пыталась воспрепятствовать разбою здесь, остальные щенки тоже выбежали из своей комнаты, стали носиться по коридору, часть из них решила присоединиться к веселью в прачечной.

Поняв, что прекратить этот «карнавал» можно, лишь вернув на место загородку, я побежала обратно (стараясь не наступить на кого-нибудь из щенков), быстро ее восстановила и выбежала в коридор, где веселились детеныши. Взяв часть из них в охапку, вернула их в загон. Так же поступила с остальными беглецами, которые еще не успели покинуть коридор. Потом направилась в прачечную, где вырвала старую резиновую мыльницу из пасти одного и остановила состязание по перетягиванию мочалки, в котором участвовали еще двое. Наконец, все десять, в приподнятом настроении от пережитого приключения, снова оказались в своем загоне, а в коридоре валялись изжеванные носки, нижнее белье, прочие интересные и полезные с точки зрения щенков предметы.

Очень трогательно выглядели малыши, когда все вместе засыпали, положив головы друг на друга, как на подушки, их лапки и хвосты сплетались, а десять маленьких животиков поднимались и опускались, они были похожи на лоскутное одеяло, сплетенное из общего покоя и удовлетворения.

Иногда они засыпали на мне. Я сидела с ними на газетах, играла с их мягкими ушками, массировала их, и вдруг они начинали широко зевать, высовывая свои розовые язычки. Они засыпали у меня на руках, такие маленькие и доверчивые, и не было в эти минуты человека счастливее меня!

Делла охраняла комнату щенков, как Форт Нокс. Чтобы уберечь ее от чрезмерного стресса, я позволила войти в ее святую святых только нескольким посетителям. Одним из них стал врач, друг нашей семьи, у которого (я об этом уже рассказывала) был огромный палевый дог. Доктор жил всего в нескольких кварталах от нас, однажды он позвонил и попросил разрешения прийти посмотреть на щенков.

Это был веселый человек, и ему нравились коктейли. Одно время они с женой захаживали к моим родителям, частенько засиживались допоздна за бокалом-другим мартини, с ними всегда было очень весело.

Как-то в субботу он пришел, чтобы наконец увидеть выводок Деллы. Моя мама смешала для него его любимый мартини, и он с бокалом в руке направился в подвал.

Деллу я заранее отвела на кухню и тщательно закрыла двери. Не успел наш гость переступить через порог, как бдительная мамаша открыла двери на кухне, в момент добежала до подвала, ворвалась туда и толкнула доктора так сильно, что тот выронил бокал. Она стояла, пристально и свирепо глядя на незваного посетителя, демонстрируя готовность принять самые решительные меры, если он сделает еще хотя бы шаг по направлению к ее щенкам.

Я немедленно вступилась за доктора, неготового к такому повороту событий. Точно не помню, куда я увела собаку, но это место было своего рода крепостью, что-то вроде запирающейся ванной на четвертом этаже. Когда я вернулась и пригласила гостя продолжить визит в подвал, то он три раза переспросил меня: «Ты уверена, что она не сможет выйти?» И в его голосе слышалось немалое беспокойство.

Время неумолимо. Пришел день расставания со щенками, который стал для меня настоящей трагедией. Одно дело знать, что этот день настанет, но совсем другое – пережить его. Я была уверена, что заводчица так же тщательно проведет собеседование с претендентами на моих щенков, как в свое время со мной. И какими же счастливыми окажутся их будущие хозяева! Мать этих малышей – просто удивительная собака. Люди, которые их окружали, – любящие, заботливые и веселые. Теперь настала пора щенкам встретиться с внешним миром, чтобы начать жить своей жизнью. Я молилась, чтобы они попали к добрым и порядочным людям, которые заботились бы о них и любили бы их так же, как делали это их мать и я. Заводчица заверила меня, что именно так все и будет. Как бы то ни было, щенков все равно придется отдавать. Я отвозила щенков Деллы одного за другим и каждый раз с тяжелым сердцем возвращалась домой.

Ни одна комната в доме моих родителей никогда не выглядела так пусто, как комната щенков в подвале в ту ночь, когда я вернулась от заводчицы, где рассталась с последним из них. В одиночестве я спустилась вниз и стояла там, подавленная тишиной.

Но для Деллы материнство на этом не закончилось. Был Морган, которого я отдала своим родителям. В течение следующих двенадцати месяцев он рос неподалеку от своей обожаемой матери. Этот огромный, но такой милый датский дог стал любимцем моих родителей.

Примерно в это же время мои родители купили ферму Календарь (известное место, с которым связанны исторические события), там был большой старинный кирпичный дом. Ферма располагалась в сельской местности на севере штата Нью-Йорк. Летом Делла и Морган становились, как говорила моя мама, «баронскими собаками», имеющими в личном владении земельные угодья. Зимой мать и сын величественно восседали возле огромного камина.

В том же году закончилась моя учеба в колледже. Я получила диплом журналиста и около года проработала в издательстве в Нью-Йорке, хотя мне это не слишком нравилось. Я серьезно подумывала о том, чтобы снова поступить в колледж и выучиться на ветеринара. Меня останавливало то, что мне не давались математика и химия, хотя я хорошо знала биологию и зоологию. Кроме того, я не выношу вида крови, а значит, связанная с кровью часть ветеринарии будет для меня недоступна.

Мне исполнился двадцать один год, и нужно было содержать себя. Я начала заниматься тем, что с каждым днем вызывало у меня все больший интерес и стало предметом моего усердного изучения – растениями. Возник вопрос, как сделать из этого бизнес. Так появился магазин Грин Виллидж («Деревенский Садик»).

Он располагался на Юнион-стрит возле Седьмой авеню в ПаркеСлоуп и со временем приобрел известность, в восьмидесятые годы о нем довольно часто писали в Нью-Йорк Таймс.

Большая витрина напоминала джунгли: там росли пышные драцены и фикусы; китайские вечнозеленые и цветущие растения; калатеи и маранты; висели роскошные гроздья винограда, бледно-зеленый испанский лишайник соседствовал с бромелиевыми (ананасовыми). Землю покрывал ковер из разросшихся «детских слезок». В эту тропическую «страну чудес» мы запустили разноцветных зябликов и длиннохвостых попугаев, которые там свободно летали, а также пару хамелеонов, несколько очаровательных маленьких зеленых древесных лягушек (они начинали квакать, когда в «тропики» напускали туман) одну или две жабы.

В центре магазина находился большой бетонный бассейн с огромным камнем из лавы посредине, а на камне рос папоротник. Мягкий водопад падал на камень, откуда вода стекала в бассейн, в котором плавали золотые рыбки. За бассейном, в глубине магазина, стоял изготовленный на заказ прилавок из серого калифорнийского ореха. Отсюда несколько ступеней вели на террасу, перед которой росло дерево, увитое виноградной лозой, которая к концу лета давала очень много зеленого винограда. Дальше был выход в солнечный сад с большим ассортиментом однолетних и многолетних цветущих растений, маленьких кустарников и деревьев. Там находилось еще два бассейна с золотыми рыбками и водными лилиями.

Но главное достоинство этого места заключалось в том, что мы с Деллой не расставались на протяжении всего дня. Я могла брать ее с собой на работу! Мы были вместе в нашем «рабочем» доме, где она с необычайной рассудительностью и преданностью демонстрировала свои защитные инстинкты.

Необходимо отметить, что огромная черная собака – хороший сторож! Один неправильный взгляд в сторону хозяйки (или ее вещей) заставлял Деллу сразу же вскакивать со своего места, ее карие глаза начинали угрожающе сверкать.

Стоит упомянуть, что в это же время я вышла замуж. Несмотря на мудрые слова моей мамы: «Никогда не выходи замуж за человека, лица которого ты не видишь», я стала женой человека с бородой. Было начало семидесятых, тогда многие молодые люди носили усы или бороду. У моего мужа была немецкая овчарка, такая нервозная, что не могла гулять на поводке. (Однажды я встретила одного из братьев этой немецкой овчарки, столь же нервного, он рычал, даже когда был рад чему-то).

Теперь я жила в южном конце Парка-Слоуп, но по-прежнему недалеко от Проспект-Парка. Заранее договорившись, мы с Деллой шли к парку со своей стороны, а мама с Морганом – со своей. Где-то посередине пути (расстояние между нами было с половину футбольного поля) собаки замечали друг друга и мчались через луг, а потом, весело прыгая от радости, мать и сын встретились. После прогулки мы с Деллой провожали маму и Моргана к их дому, а затем шли на работу в магазин.

Жизнь нам что-то дает и точно так же что-то забирает. Так происходит со всеми. Так случилось и со мной. Спустя четыре года, когда Делле было девять лет, произошло два события. Первое – очень хорошее. У меня появилась Тимба, молодая собака очень необычного происхождения: ее отец был наполовину волком. И она, поначалу очень робкая, со временем (я еще расскажу об этом) превратилась в совершенно замечательную собаку.

Второе событие было ужасным: умер Морган. В шесть лет он заболел одним из видов артрита, который сейчас можно вылечить таблетками. Но в конце семидесятых таких таблеток еще не существовало. Морган очень мучился, и его пришлось усыпить.

А через год умер мой отец. Был прекрасный день, первый теплый майский день 1978 года. Я стояла за прилавком в своем магазинчике и советовала одной леди, какие комнатные растения ей лучше купить, когда позвонила мама и сказала, что папа упал в обморок в своем офисе. Я сразу же ушла из магазина, чтобы пойти с мамой в больницу. Там мы узнали, что отец умер от сердечного приступа. Ему было пятьдесят девять лет.

Настали мрачные времена. Говорят, что «работа помогает забыться». Но она не помогала. Взять себя в руки в этом наступившем после смерти отца хаосе мне помогла любовь Деллы, ее верность, ее преданность. Она провела меня через это. И за все это я любила ее больше всех на свете.

Только благодаря Делле я нашла в себе силы сделать то, что должна была сделать давным-давно. Через три месяца после смерти отца я развелась с бородатым мужчиной и ушла из дому в одиннадцать часов ночи, взяв с собой только Деллу и свой кошелек. Я шла в темноте, а рядом со мной шагала Делла. Я шла к человеку, чье лицо я видела и чье сердце чувствовала – потому что у него оно было. Его звали Дэвид. Вскоре мы поженились и прожили вместе всю жизнь в доме все в том же Парке-Слоуп. Я так спешила (а спешка не приводит к принятию верных решений) расстаться с прежней жизнью и начать новую, что даже не стала претендовать на половину дома, в котором жила с «бородатым мужчиной», и потому весь дом достался моему бывшему мужу. Но через какое-то время я вернулась забрать Тимбу. Сильный характер Деллы заставлял ее иногда принимать неординарные решения. Это случалось и на работе в нашем магазинчике, и дома, и в других местах. Один из таких случаев произошел, когда Делле было два года. Я, пожалуй, расскажу о нем подробнее.

Был день моего рождения, мне исполнилось двадцать лет. Я прилетела домой после выходных, проведенных в Огайо у моей школьной подруги Джейн, и среди толпы встречающих искала взглядом маму. Вдруг я заметила, как на противоположном конце терминала люди внезапно расступились (словно океан разошелся на две стороны), чтобы дать дорогу чему-то. Через секунду я увидела – там была Делла! Мама захотела сделать мне сюрприз и взяла ее с собой в аэропорт. Они стояли возле центрального входа, когда Делла заметила меня и помчалась мне навстречу, вырвав поводок из рук мамы; она бежала сквозь толпу, и люди спешили уступить дорогу огромной черной собаке. Добежав, собака ринулась ко мне – я с трудом устояла на ногах – обняла и тут же, не в силах сдержать восторга, принялась скакать вокруг меня. И тогда на лицах людей, испуганно наблюдавших эту сцену, появились улыбки: это была просто одна из встреч в аэропорту.

В другой раз Делла, думая, что я нахожусь у мамы, выскользнула из дома и пробежала десять кварталов по Парку-Слоуп (без сомнения, огромный датский дог, бегущий без хозяина, являл собой неординарное зрелище). Через пять минут собака оказалась у входной двери дома моей мамы. Здесь – как позже рассказал один из соседей, который видел Деллу, но побоялся к ней подойти, – она ждала минут десять, лая у двери. В доме никого не было, ей не открыли, тогда она пошла искать меня в Проспект-Парк. Когда и там поиски не увенчались успехом, собака снова отправилась пикетировать дом моей мамы. Через двадцать минут мама вернулась, позвонила и сказала: «Делла здесь».

Однажды очень холодным январским утром мы с Деллой пришли в Грин Виллидж на час раньше, и я приняла роковое решение пойти позавтракать в диетическом ресторане напротив. Я надела пальто, погладила Деллу по голове и весело отправилась завтракать. Вернувшись через двадцать пять минут, я увидела ужасную картину: Делла лежала в разбитой изнутри витрине, словно настороженная пантера, посреди двухлетних, теперь уже раздавленных «детских слезок», рядом лежали погибшие бромелии. По известным только ей одной причинам в этот день Делла решила проложить себе путь в витрину, чтобы видеть, когда я вернусь. Мало того: когда она увидела меня, то вскочила и начала танцевать от радости, виляя хвостом, ее буйный танец значительно пополнил список жертв. Это было ужасно. К счастью, птицы не вылетели.

В другой раз, поздней осенней ночью, Делла обнаружила, что ее оставили одну на заднем сиденье машины на стоянке возле пристани для яхт, а я ухожу от нее в черную, как смоль, темноту. Этого она вынести не смогла. Естественно, она решила преодолеть барьер, который нас разделял: саму машину (к счастью, плохонькую) Она пустила в ход зубы и начала сдирать обивку салона, содрала ее, затем принялась терзать обшивку, чем доказала, что даже сталь не в силах помешать ее стремлению всегда быть рядом со мной.

Моей необыкновенной догине не чужды были простые игры и ритуалы. В те годы недалеко от нашего дома находилась старая аптека с оригинальной деревянной отделкой и большими настенными зеркалами в потрескавшихся и выцветших рамах. На полу, на чистом черно-белом линолеуме стояло два ряда выставочных стоек с косметикой, вылинявшими коробками с духами, пробниками и уцененными безделушками пятидесятых годов. В этой аптеке жил кобель немецкой овчарки. Дважды в день, по дороге в магазин и обратно, мы с Деллой проходили мимо этой аптеки, и каждый раз собаки синхронно прыгали друг на друга по обе стороны входных дверей. Эти прыжки отнюдь не были случайностью, они были тщательно спланированы и подготовлены. Каждое утро немецкая овчарка садилась у дверей и ждала Деллу. Когда мы приближались, Делла уже была наготове. Стоило нам подойти к дверям аптеки, как собаки начинали прыгать.

Затем прыжки прекращались, мы с Деллой продолжали путь, приходили в магазин и приступали к работе. Думаю, что и кобель возвращался на свое место, но примерно через восемь часов его внутренние часы говорили, что настало время занять пост у входной двери и поджидать Деллу. Что он и делал. Утренние прыжки повторялись вечером. Затем мы шли домой, а пес – заниматься своими делами.

Так продолжалось пять лет: каждое утро и каждый вечер шесть дней в неделю они прыгали друг на друга. За эти годы кобель постарел, его прыжки стали более медленными и не такими высокими. Но он не собирался сдаваться, и они с Деллой продолжали эту игру еще год. А однажды утром, когда мы проходили мимо аптеки, пса около дверей не оказалось. Ночью он умер. На протяжении многих месяцев после этого я наблюдала, как Делла, проходя мимо стеклянных дверей аптеки, поворачивала голову и как у нее на морде появлялось разочарованное выражение, оттого что собаки там не было. Пес успел стать частью ее жизни. Потом, в какой-то момент, она перестала его искать, как бы окончательно смирившись с тем, что друга больше нет.

А спустя год случилось то, что предрекло будущее. Был жаркий августовский день, мы с Деллой возвращались с одной из наших долгих прогулок и приближались к выходу из Проспект-Парка, как вдруг Делла остановилась. Она постояла несколько минут, а затем легла на траву. Ошеломленная, я склонилась над ней. Это случилось из-за жары? А может, она наступила на что-то? Я взяла ее лапы и начала проверять, не застряло ли что-нибудь в подушечке, когда услышала голос: «Что-то случилось?» Я оглянулась и увидела парня, который сидел на лавочке и смотрел на нас. Его помощь не была бы лишней, но в пустом парке, где мы остались одни, что-то мешало мне ее принять. «Нет, нет, все в порядке, – ответила я. – Ей просто жарко». Я снова нагнулась к Делле и нежно погладила ее по шее. Собака лежала с открытыми глазами и смотрела на меня, во взгляде была слабость. Так прошло около десяти минут, а потом все закончилось. Она встала и пошла домой такая же, как обычно. Спустя годы, вспоминая этот августовский день, я подумала, что в парке у Деллы, видимо, случился сердечный приступ, достаточно сильный, чтобы заставить ее остановиться и лечь, но не слишком продолжительный, все-таки она смогла встать и пойти.

Делле исполнилось тринадцать. Ее морда стала абсолютно седой, а кожа на животе и лапах выглядела потертой. Но я не замечала всего этого. Для меня она была по-прежнему прекрасна. Как и раньше, Делла двигалась с грацией газели, очень неплохо выглядела. Окружающим она казалась поразительно юной, но, как и все мы, не была защищена от неминуемого.

На четырнадцатом году жизни возраст Деллы недвусмысленно заявил о себе. Неожиданно она начала слабеть. Ее задние лапы, всегда такие сильные, начали дрожать во время ходьбы. Мы по-прежнему вместе ходили на работу. Делла не выносила, когда я двигалась быстрее ее, поэтому мы очень медленно проходили четыре квартала от дома до магазина. Помню, как комок вставал у меня в горле, когда я просила людей уступить ей дорогу, она уже не могла уступать дорогу сама. Однажды по пути домой ее задние лапы начали трястись, и с этим уже ничего нельзя было сделать: прогулка до магазина стала ей не по силам. Теперь я брала с собой только Тимбу, а Делла стояла на пошатывающихся лапах в гостиной и печально смотрела, как я ухожу. Но она знала, что я вернусь. И я возвращалась каждый вечер в семь часов, чтобы обнять ее и быть, как все четырнадцать лет, вместе с ней. После июля наступил август, у меня начался отпуск. Магазин закрылся на месяц, и мне не нужно было уходить от Деллы. Теперь все дни принадлежали нам.

Но тут ее задние лапы отказали окончательно, Делла не могла больше ходить. Дэвид помог мне оборудовать для нее место в спальне, сделав подстилку из подушек и мягких одеял. Здесь она и лежала, высоко держа голову (дверь спальни всегда была открыта), так что когда я не находилась рядом с ней, она могла меня видеть. Если я чувствовала ее взгляд, то подходила к моей прекрасной собаке, гладила ее, а она прижимала уши, показывая свою любовь.

Ее индивидуальность, сила характера, ум в глазах – все сохранилось. Но тело начало разрушаться. Ее мускулы атрофировались и даже я, хотя раньше не хотела верить этому, сейчас не могла отрицать: надежды повернуть время вспять больше не было. Делла умирала. Я в ужасе думала о том, что именно мне предстоит выбрать день и час, когда завершится ее жизнь. «Будь решительной, – сказала я себе. – Ты любишь ее и поэтому должна совершить заключительный акт любви».

Мы с Дэвидом решили, что отвезем Деллу в знакомую ей клинику, там ее усыпят, и мы похороним ее на нашей ферме.

В то субботнее утро к дому подогнали фургон, на его заднем сиденье были постелены одеяла для Деллы. Мы с Дэвидом зашли в дом, чтобы забрать собаку. Она почувствовала, что мы куда-то собираемся, и ей тоже захотелось поехать с нами. Когда мы вошли в спальню, чтобы отнести ее в машину, произошло нечто удивительное. После месяцев лежания Делла, которая могла лишь с трудом поворачивать голову, встала и на слабых, подгибающихся лапах медленно пошла по квартире. Затем – мы были готовы подхватить ее, если она начнет падать, – она вышла в коридор, а потом в переднюю. У небольшой ступеньки в передней собака остановилась, ее лапы тряслись. Мы с Дэвидом помогли ей подняться на ступеньку. Затем она прошла через наш маленький садик, вышла за ворота и ступила на тротуар. Дэвид пошел открывать двери фургона, а я вела Деллу; она, пошатываясь, подошла к фургону и остановилась. Мы подняли ее в машину и посадили на мягкие одеяла.

Утомленная ходьбой, она спала большую часть пути. Но иногда я чувствовала на себе ее взгляд, поворачивалась и видела, что она не спит и смотрит на меня. Я улыбалась ей, протягивала руку и гладила ее, а затем отворачивалась, чтобы она не видела моих слез.

Наша ужасная поездка закончилась за ветеринарной клиникой, на небольшой площадке, посыпанной гравием. Мы поставили фургон в тени дерева, ненадолго оставили Деллу, а сами пошли в приемную, где была большая очередь. Нас ждали: мы заранее предупредили, что не будем вводить собаку внутрь, и ветеринар обещал через несколько минут подойти к машине.

Мы поспешили обратно в фургон, я села рядом с Деллой, обняла ее и стала с ней разговаривать. Когда у меня начинали катиться слезы, я вытирала их, стараясь не показывать своего лица. Делла умела читать по моему лицу и понимала, что у меня на душе. Думай только о ней, говорила я себе. Думай только о ней и сделай эти минуты, последние минуты ее жизни, такими, как она заслужила: спокойными и мирными.

Спустя несколько минут вышел ветеринар и подошел к двери фургона. Когда Делла увидела его, то слабо рванулась к нему, даже здесь, даже сейчас пытаясь защитить меня. «Нет, нет, Делла, все в порядке, – проговорила я, успокаивая ее поглаживанием. – Это наш друг. Наш друг». Собака доверяла мне, я почувствовала, что ее тело расслабилось, она отвела взгляд от врача и посмотрела на меня. Со шприцами в руках – один, чтобы успокоить ее, а второй, чтобы остановить ее сердце, – ветеринар взглянул на меня. «Она готова», – сказала я. Я держала Деллу и улыбалась ей, нежно поглаживая по шее. Когда ветеринар взял ее переднюю лапу и сделал первую инъекцию, я говорила: «Хорошая девочка, Делла, хорошая девочка». Ветеринар вытащил иглу и подождал несколько минут. «Я люблю тебя, Делла, люблю», – повторяла я, когда он начал делать второй укол.

Она по-прежнему смотрела на меня. А потом мирно закрыла глаза и умерла. И тогда я заплакала. Мы поехали на ферму, подъехали к поляне возле гаража, который когда-то построил мой отец. Делла любила эту часть двора, здесь она играла с Морганом, и мы с ней часто приходили сюда. Дэвид вырыл яму. Мы завернули тело Деллы в белую простыню и аккуратно опустили в землю под сосной. Эта сосна и сегодня растет там. С тех пор, когда я приезжаю в Календарь, то утром первым делом прихожу сюда и с чашкой кофе в руках стою там, где лежит Делла.

 

Тимба. Славные годы

 

Тимба – необычный гибрид с волком – самая красивая из всех когда-либо виденных мною собак: на белой, украшенной темной маской морде сияли желтые глаза; спина была серебристо-серой с белыми отметинами, а лапы, грудь и хвост – белыми; длинная, роскошная шерсть хранила запах диких трав. Под стать дивной внешности и характер: ласковая, чуткая, она всеми доступными ей средствами старалась веселить меня. Это была сама Весна. В то время как Делла просто жила на радость мне, Тимба превращала мою жизнь в праздник.

Я уже упоминала, что Делле было почти девять лет, когда по воле случая в нашей жизни появилось это очаровательное существо, неуклюжий подросток с весьма необычной родословной: мать – маламут, отец – гибрид хаски (эскимосской лайки) и серого волка. Чтобы стало понятно, каким образом эти три составляющих соединились в уникальной собаке по кличке Тимба, я немного расскажу о маламуте, хаски и волке обыкновенном.

Начну с аляскинского маламута. Эта огромная северная собака (относится к группе рабочих собак) получила свое название по имени коренных жителей северо-запада Аляски – малемутов и использовалась как ездовая. Высота в холке 59–64 сантиметра, вес от 34 до 56 килограммов. Сильное, мускулистое, компактное туловище покрыто густой тяжелой шерстью средней длины с плотным подшерстком; когда собака «полностью одета», глубина подшерстка достигает 3–5 сантиметров. Пушистый хвост изящно закинут на спину. Окрас спины самый разный: от светло-серого до черного; но для всех маламутов характерен белый окрас живота и лап, а также наличие темной маски на морде. Глаза – коричневые миндалевидные. И хотя в наше время многие маламуты взирают на мир глазами изумительно голубого цвета, на самом деле для представителей этой породы глаза любого другого цвета, кроме коричневого, являются дисквалифицирующим пороком на выставке. О характере: маламут – дружелюбная, уравновешенная собака, имеющая, однако, стремление доминировать и самостоятельно управлять ситуацией. Поэтому слывет собакой упрямой и плохо поддающейся дрессировке. (Кстати, оценка маламута по шкале Корена всего лишь 50). У этих собак хорошо выражен охотничий инстинкт, что оборачивается постоянными проблемами с мелкими домашними животными. Маламут, как правило, не лает, но обладает недюжинными вокальными способностями и известен как большой любитель выть. Поскольку этой собаке изначально не свойственны агрессивность и стремление охранять, она не будет хорошим сторожем. А независимый нрав не позволит ей стать так называемой «собакой одного хозяина».

Хаски (эскимосская лайка) тоже относится к группе рабочих собак, на Севере ее традиционно использовали как ездовую собаку. Это животное средней величины, пропорционального сложения, его высота в холке 53–60 сантиметров, вес 16–27 килограммов. Густой мягкий подшерсток поддерживает жесткие и прямые остевые волосы. Подобно маламуту, хаски линяет практически круглый год (особенно весной), поэтому его необходимо регулярно вычесывать. Но именно из-за этой своей особенности хаски всегда очень чистые и не имеют неприятного запаха, свойственного многим собакам с густой шерстью. Свой пушистый хвост в спокойном состоянии хаски держит опущенным, а когда возбуждена, то закидывает на спину. Глаза у нее миндалевидные, коричневого или голубого цвета, они бывают также разными (один коричневый, другой – голубой) или двухцветными (коричнево-голубыми).

Как и маламуты, хаски дружелюбны и деликатны от природы, но могут быть чрезмерно независимы и упрямы, что отнюдь не облегчает их дрессировку. По шкале Корена они имеют не слишком впечатляющую оценку – 45 баллов. Они тоже не агрессивны и не имеют потребности охранять, поэтому не годятся в сторожа. Хаски почти никогда не лают, но зато они воют и тявкают, подобно волкам. Тот же пресловутый охотничий инстинкт делает их опасными для мелких животных, включая маленьких собак и, безусловно, кошек, а независимый нрав, который они часто не могут обуздать даже в угоду хозяину, не позволяет хаски, как и маламуту, считаться «собакой одного хозяина» в общепринятом значении этого слова.

Волк обыкновенный (Canus lupus), известный так же как серый волк, является самым крупным представителем семейства псовых (Canidae), куда входят также и домашние собаки (Canus lupus familiaris).

Среда его обитания – леса Северного полушария. В США значительное поголовье волков, помимо Аляски, проживает в единственном месте – на севере штата Миннесота. Средняя высота волка в холке – 65–70 сантиметров, хотя некоторые особи вырастают до 90 сантиметров. Вес взрослого самца может достигать 55 килограммов, но в среднем колеблется от 40 до 45 килограммов. Средний вес взрослой самки 35–36 килограммов, иногда встречаются самки весом до 45 килограммов.

Окрас волчьей шкуры включает самые разные оттенки: в нем могут присутствовать белый, палевый, темно-желтый, рыжевато-коричневый, красноватый, черный и серый цвета, но серый цвет всегда преобладает, недаром этого зверя называют «серым волком». Основной окрас, так же как у маламутов и хаски, определяется цветом остевых волос, которые возвышаются над коротким, густым и очень плотным подшерстком. Голова у волка клиновидная, уши стоячие. В то время как у собаки хвост приподнят или задран на спину, у волка хвост висит. Ноги у волка длиннее, чем у собаки: они приспособлены к быстрому бегу на большие расстояния. Кроме того, благодаря своим длинным ногам он легко преодолевает глубокие сугробы – в местах его обитания в зимнее время выпадает много снега. Волк не только великолепно приспособлен к жизни на земле, но и отлично плавает, так, преследуя добычу, он пускается за ней вплавь, причем даже зимой, в ледяной воде. Помимо всем известного воя, волк издает множество самых разных звуков: может жалобно хныкать, угрожающе рычать, тоненько тявкать, скулить, а иногда – лаять.

Общеизвестно также, что волки живут стаей, внутри которой существует строгая иерархия, вожаком является доминирующий «альфа-самец» (он составляет пару с «альфа-самкой»). Следом за «альфа-парой» по ранжиру располагаются взрослые самцы и самки, занимающие среднее и относительно низкое положение. На следующей ступени иерархии стоят «периферийные волки» обоих полов, имеющие самый низкий статус среди взрослого населения. Далее следуют волчата-подростки, которые лишь к двум годам станут полноценными членами стаи. Уже с трехнедельного возраста во время щенячьих игр они борются за лидерство и устанавливают свою собственную иерархию. Высокий уровень общения между членами стаи способствует установлению и поддержанию порядка внутри волчьего сообщества, а также позволяет быстро и бескровно разрешать конфликты, когда они возникают. В основном это достигается с помощью различных поз («языка тела») и огромного спектра звуковых сигналов. Общение посредством различных поз (примерно так же общаются между собой домашние собаки) – это и специальная стойка, и наклон, и движение головы, шеи, туловища. А сколько информации можно передать при помощи хвоста: он укажет, какое место занимает его владелец в стае, выразит отношение к другому животному. Язык тела волк использует, чтобы продемонстрировать целый ряд эмоций, радость, злость, любовь, соперничество, дружелюбие, терпимость, нежность и беспомощность.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...