Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

ДЕЛО 5: Не такой уж хороший врач 8 глава




— «Согласно Пятой поправке к Конституции США, у человека есть право хранить молчание, если он сам не отказывается от этого права. В определенных обстоятельствах, если полиция не зачитала вам ваши права — „все, что вы скажете, может быть использовано против вас“ — либо надлежащим образом не просила вас от них отказаться, адвокат может подать ходатайство об изъятии этих показаний из материалов дела». — Он возвращается в гостиную.

— Чистая бессмыслица, — бормочу я.

— Правда?

— Да, — отвечаю я. — Почему он пьет колу в День белой пищи?

Проходит секунда, и впервые я слышу, как заразительно смеется Эмма Хант.

 

ЭММА

 

Я не собиралась кормить адвоката Джейкоба обедом.

И не ожидала, что получу удовольствие от его компании. Но когда он отпускает шутку насчет Дня белой пищи — что само по себе, давайте смотреть правде в глаза, так же смешно, как и в сказке о голом короле, когда все делают вид, что на государе прекрасные одежды, а ведь он абсолютно голый, — я не в силах сдержаться. Начинаю хихикать. И прежде чем отдаю себе в этом отчет, уже смеюсь до слез.

Потому что, если уж на то пошло, забавно ведь, если я спрашиваю сына: «Как ты спал?», а он отвечает мне: «На животе».

Смешно, когда я говорю Джейкобу, что буду через минуту, а он начинает считать до шестидесяти.

Смешно, когда Джейкоб в детстве изображал стрелки часов каждый раз, когда я приходила домой, — его интерпретация «стрелканемся позже».

Смешно, когда он умоляет купить ему учебник по криминалистике на сайте Amazon.com, я прошу его назвать приблизительную цену, а он приносит лупу.

Смешно, когда я горы сворачиваю, чтобы добыть к первому числу для Джейкоба белую еду, а он беззаботно наливает себе колу.

Истинная правда, когда говорят, что синдром Аспергера поражает всю семью. Я так давно это делаю, что перестала считаться с мнением окружающих о нашем бледном рисе и рыбе, о нашем давно устоявшемся режиме — совсем как Джейкоб, который не может поставить себя на место другого человека. И совсем как Джейкоб может воспринять зараз только что-то одно, то, что кажется жалким под одним углом, под другим кажется смешным.

— Жизнь несправедлива, — говорю я Оливеру.

— Именно поэтому и существуют адвокаты, — отвечает он. — А Джейкоб точен в юридической терминологии, Я собираюсь подать ходатайство об исключении материалов из дела, потому что полиция не приняла во внимание, что имеет дело с человеком, не способным понимать истинный смысл своих прав…

— Я знаю свои права! — кричит Джейкоб из другой комнаты. — У вас есть право хранить молчание! Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде…

— Я понял, Джейкоб, отлично понял! — откликается Оливер. Он встает и ставит тарелку возле раковины. — Благодарю за обед. Я сообщу вам, как продвигаются дела.

Я провожаю его до двери, наблюдаю, как он отпирает машину. Вместо того чтобы сесть, он лезет на заднее сиденье, а потом с серьезным лицом возвращается ко мне.

— Кое-что забыл, — говорит Оливер, тянется за моей рукой и вкладывает в нее миниатюрный батончик «Милки Вей». — На тот случай, если вам захочется полакомиться тайком перед Коричневым вторником, — шепчет он, и второй раз за день заставляет меня улыбнуться.

 

ДЕЛО 7: Кровь гуще воды

 

Сестра Эрнеста Брэндела не поверила приятелю своего брата, который сообщил ей, что Эрнеста похитили. Похитили вместе с женой Элис и малолетней дочерью Эмили, и это результат мафиозных разборок. Кристофер Хайтауэр настаивал на том, что необходимо собрать деньги для выкупа. В качестве доказательства он отвел сестру Эрнеста к «тойоте» — машине, на которой приехал. Указал на заднее сиденье, пропитанное кровью. Кровь обнаружили и в багажнике. Полиция определила, что кровь принадлежит Эрнесту Брэнделу. Но полиция доказала и то, что именно Хайтауэр, а не мафия, повинен в смерти Брэнделов.

Крис Хайтауэр был товарным брокером со связями в небольшом городке в штате Род-Айленд. Он преподавал в воскресной школе и занимался с «трудными» подростками. Оказавшись в затруднительном положении после развода с женой, Хайтауэр решился на убийство своего друга Эрнеста Брэндела и его семьи. Он приобрел арбалет и направился к их дому. Спрятался в гараже и пустил стрелу в грудь Брэндела, когда тот вернулся домой. Брэндел попытался бежать и был ранен еще дважды. Ему удалось заползти во вторую машину, стоящую в гараже — «тойоту», и тут Хайтауэр обрушил арбалет ему на голову.

Хайтауэр забрал Эмили с занятий из центра Организации молодых христиан, заявив, что является другом семьи и ему можно доверить отвезти девочку домой, и предъявил водительские права Брэндела. Когда вечером вернулась Элис Брэндел, ее и Эмили отравили снотворным. Больше живыми Брэнделов никто не видел.

На следующий день Хайтауэр купил соляную кислоту, щетку и шланг, чтобы смыть кровь. Салон машины он обработал пищевой содой.

Шесть недель спустя женщина, гуляющая с собачкой, наткнулась на две неглубокие могилы. В одной оказались останки Эрнеста Брэндела. Во второй лежали Элис Брэндел, шея ее была обмотана шарфом, и Эмили, которую, по всей видимости, закопали живьем. В могиле нашли мешок из-под извести. В «тойоте», на которой ездил Хайтауэр, полиция обнаружила оторванный уголок от мешка, а также рецепт строительного раствора из извести и соляной кислоты.

Хайтауэра осудили и дали три пожизненных срока. С такими друзьями и враги не нужны!

 

 

ТЕО

 

Я прикинул: придет время, и я должен буду заботиться о брате.

Не поймите меня превратно. Я не такой ублюдок, что плюну на брата, когда мы вырастем и (я даже представить этого не могу) мамы не будет рядом. Что меня бесит, так это молчаливая уверенность в том, что, когда мама больше не сможет убирать за Джейкобом, — угадайте, чей придет черед?

Однажды во Всемирной паутине я прочел о женщине, живущей в Англии и имеющей слабоумного сына, — «матерого» слабоумного, не такого, как Джейкоб, а из тех, кто не в состоянии сам почистить зубы или сходить по нужде в туалет. (Скажу откровенно: если Джейкоб однажды проснется и ему понадобятся подгузники для взрослых, мне плевать, будь я хоть последний человек на земле — я их менять не буду!) Как бы там ни было, у женщины была эмфизема, она медленно умирала, и настал момент, когда она сама едва могла сидеть в инвалидной коляске, не говоря уже о том, чтобы выводить сына на прогулку. Рядом помещалось фото: она с сыном. Хотя я ожидал увидеть своего сверстника, Ронни оказалось за пятьдесят. У него была густая борода, а из-под футболки «Могучие рейнджеры» выпячивается огромный живот. Он улыбался широкой идиотской улыбкой и обнимал мать, сидящую в инвалидной коляске со вставленными в нос трубочками.

Я не мог отвести глаз от Ронни. Как будто внезапно понял, что со временем я женюсь, создам семью и в моем доме будет полно детишек, а Джейкоб, скорее всего, так и будет смотреть своих дурацких «Блюстителей порядка» и есть по средам желтую пищу. Мама и доктор Мун (психиатр Джейкоба) всегда говорят об этом абстрактно, как о доказательствах того, что профилактические прививки каким-то образом связаны с аутизмом. И почему аутизм относительно новое явление («Если аутизм существовал всегда, то где же все аутичные дети, которые выросли и стали взрослыми аутистами? Потому что — поверьте мне — даже если бы им в детстве поставили другой диагноз, сейчас мы бы поняли, кто они такие».) Но до той секунды я не связывал это с тем, что однажды Джейкоб превратится в одного из таких взрослых аутистов. Конечно, возможно, что ему повезет и он получит работу, как все эти «аспергеры» из Силиконовой долины, но когда с ним случится приступ и он начнет крушить перегородки на вышеупомянутой работе, — догадайтесь, кому они позвонят?

Ронни как не повзрослел, так уже никогда и не повзрослеет, именно поэтому о его матери появилась статья в газете «Гардиан»: она разместила объявление с просьбой после ее смерти забрать Ронни в семью и относиться к нему, как к собственному ребенку. Она утверждала, что он милый мальчик, несмотря на то что до сих пор писает в постель.

«Желаю чертовой удачи!» — подумал я. Кто добровольно взвалит на себя чужого идиота? Интересно, кто ответит на просьбу матери Ронни? Скорее всего, такие как мать Тереза. Или те семьи, чьи фотографии постоянно печатают на последних страницах журнала «Пипл», — которые усыновили двадцать детей с особыми потребностями и каким-то образом им удалось создать подобие семьи. Или хуже того, какой-нибудь одинокий старый извращенец, который думает, что такой, как Ронни не поймет, если его иногда полапать. Мать Ронни утверждала, что групповой дом тоже не выход, поскольку он никогда не жил в подобных условиях и уже не сможет к ним адаптироваться. Единственное ее желание — найти человека, который смог бы полюбить ее сына, как она сама.

Тем не менее статья заставила меня задуматься о Джейкобе. Вероятно, он мог бы жить в групповом доме, если ему будет позволено первым принимать душ по утрам. Но если бы я запихнул его в подобное заведение (и не спрашивайте меня, как я могу даже думать об этом!), что бы обо мне говорили? Что я настоящий эгоист и не смог стать ангелом-хранителем для брата, что я его никогда не любил.

«Однако, — возражает мой внутренний голос, — ты и не взваливал на себя эту ношу».

Потом я понял: мама тоже на это не подписывалась, но от этого она любит Джейкоба не меньше.

Поэтому дело обстоит так: я понимаю, что в конце концов ответственность за Джейкоба ляжет на меня. Когда я встречу девушку, на которой захочу жениться, мне придется делать ей предложение, учитывая и это обстоятельство, — мы с Джейкобом идем в комплекте. Когда я меньше всего буду ожидать, мне придется извиняться за него или успокаивать, как сейчас делает мама, если он возбудится.

Я не говорю об этом вслух, но в глубине души думаю: если Джейкоба осудят за убийство, если приговорят к пожизненному заключению, то мне жить станет немного легче.

Я ненавижу себя за одну мысль об этом, но не хочу вас обманывать.

И, думаю, неважно, из-за чувства вины или из любви я стану в будущем заботиться о Джейкобе, потому что заботиться я буду в любом случае.

Просто приятно, если бы кто-нибудь поинтересовался!

 

ОЛИВЕР

 

Мама Спатакопулус стоит в дверях моей конторы-жилища с блюдом дня.

— У нас осталось чуточка ригатони, — говорит она. — А вы так много работаете, что худеете с каждым днем.

Я смеюсь и принимаю из ее рук контейнер. Пахнет невероятно, и Тор начинает прыгать у моих ног, чтобы я не забыл и ему дать положенный от щедрот кусочек.

— Спасибо, миссис С., — благодарю я, а когда она разворачивается, чтобы уйти, окликаю ее. — Послушайте, какую вы знаете еду желтого цвета?

Я думал о том, что Эмма кормит Джейкоба по цветовой схеме. Черт! Я думал об Эмме. Точка.

— Вы имеете в виду, например, омлет?

Я щелкаю пальцами.

— Именно! — восклицаю я. — Омлет со швейцарским сыром.

Она хмурится.

— Хотите, чтобы я приготовила вам омлет?

— Нет, черт возьми! Я обожаю ригатони.

Не успеваю я закончить, как звонит мой телефон. Я извиняюсь и спешу внутрь, чтобы снять трубку.

— Контора Оливера Бонда, — говорю я.

— Возьмите на заметку, — отвечает Хелен Шарп, — что эта фраза звучит более эффектно, если нанять человека, который бы ее произносил.

— Секретарша… только-только отошла в уборную.

Моя собеседница хмыкает.

— Конечно, а я — мисс Америка.

— Мои поздравления. — Мой голос сочится сарказмом. — И какой у вас талант? Жонглируете головами адвокатов?

Она пропускает мои слова мимо ушей.

— Я звоню по поводу слушания о мере пресечения. Вы вызвали в суд Рича Метсона?

— Детектива? Я… да.

Кого еще я должен был вызвать в суд, когда подавал ходатайство об исключении из материалов дела признания Джейкоба, которое он сделал в полицейском участке?

— Вам нет необходимости вызывать его. Мне тоже нужен Метсон, и я была первой.

— Что значит «первой»? Это мой иск.

— Знаю, но это одно из тех запутанных дел, когда, даже если ходатайство подает защита, бремя доказательств все равно лежит на обвинении, и мы обязаны предоставить все улики, чтобы доказать, что признание имеет законную силу.

Почти при любом другом ходатайстве действует обратный порядок: если я хочу получить судебное решение, нужно из кожи вон лезть, чтобы доказать, что я его заслуживаю. Откуда, черт возьми, мне знать, что есть исключение из правила?

Я рад, что Хелен меня сейчас не видит, потому что лицо у меня пунцовое.

— Здорово! — восклицаю я, напуская на себя беззаботный вид. — Мне это известно. Я просто хотел узнать, начеку ли обвинение.

— Пока вы не положили трубку, Оливер, я должна сказать… Не думаю, что вам удастся разыграть обе карты.

— Вы о чем?

— Нельзя заявлять о невменяемости подзащитного и о том, что он не понимал своих прав. Господи боже, да он цитировал их наизусть!

— И в чем противоречие? — интересуюсь я. — Кто, черт побери, знает наизусть свои права? — Торн начинает покусывать меня за ноги, и я делюсь с ним ригатони, отливаю его порцию в собачью миску. — Послушайте, Хелен. Джейкоб в тюрьме и трех дней не протянет, какие там тридцать пять лет! Я в любом случае буду вести это дело, чтобы удостовериться, что его не бросят опять за решетку. — Я замолкаю. — Не думаю, что вы готовы отпустить Джейкоба к матери. Отпустить на поруки пожизненно.

— Разумеется, нет. Вернемся к этому разговору после дождичка в четверг, — говорит Хелен. — Речь идет об убийстве, вы забыли? Может быть, ваш клиент и аутист, но у меня есть труп, есть убитые горем родители, а это перевешивает все остальное. Можно развесить повсюду ярлыки «специальные потребности», чтобы получить дополнительное финансирование в школах или особые условия проживания, но это не умаляет вины. Увидимся в суде, Оливер.

Я швыряю телефон, опускаю глаза и вижу лежащего на боку в сытом блаженстве Тора. Когда телефон звонит снова, я хватаю трубку.

— Да? — выкрикиваю я. — Есть еще какие-то процессуальные нормы, где я умудрился напортачить? Вы хотите мне сообщить, что намерены посплетничать с судьей?

— Нет, — нерешительно говорит Эмма. — А о каких процессуальных нормах вы говорили?

— Простите. Я принял вас за… другого человека.

— Заметно. — Повисает молчание. — Как все обстоит с делом Джейкоба?

— Лучше не придумаешь, — заверяю я ее. — Обвинение даже выполняет за меня мою работу. — Я хочу как можно скорее сменить тему разговора, поэтому интересуюсь: — А как сегодня дела в доме Хантов?

— Знаете, поэтому я и звоню. Не могли бы вы оказать мне услугу?

Десятки услуг проносятся у меня в голове, большей частью услуги, из которых я могу извлечь пользу для себя, компенсируя отсутствие половой жизни в настоящее время.

— Какого рода?

— Нужно, чтобы кто-нибудь побыл с Джейкобом дома, пока я отъеду по поручению.

— Какому поручению?

— Это личное. — Она вздыхает. — Пожалуйста!

Для такого занятия больше подошел бы кто-то из соседей или родственников. Но опять-таки — вероятно, Эмме не к кому обратиться. Из того, что я узнал за последние несколько дней, это чертовски одинокая семья. Тем не менее я не могу удержаться от вопроса.

— А почему я?

— Судья сказал: любой взрослый старше двадцати пяти лет.

Я усмехаюсь.

— Значит, я вдруг стал для вас взрослым?

— Забудьте о моей просьбе! — отрезает Эмма.

— Буду через пятнадцать минут, — обещаю я.

 

ЭММА

 

Можете поверить, обращаться за помощью мне нелегко. Если уж я о чем-то прошу, значит, другие возможности исчерпались. Именно поэтому я чувствую себя паршиво из-за того, что приходится обращаться к Оливеру Бонду (и еще больше — быть ему обязанной) с просьбой посидеть с Джейкобом, пока я смотаюсь на эту встречу. Хуже всего, что встреча запланирована, — похоже на вещественное доказательство признанного поражения.

По средам в банке тихо. Несколько пенсионеров педантично заполняют бланки на депозит, один кассир рассказывает другому о том, почему в Кабо лучше отдыхать, чем в Мексике, в Канкуне. Я стою посреди банка, разглядывая плакат, где рекламируются годовые депозиты, и столик, где лежат разные предметы с логотипами банка — одеяло, кружка, зонтик, которые могут стать моими, если я открою счет.

— Чем могу помочь? — спрашивает какая-то женщина.

— У меня назначена встреча, — отвечаю я. — С Абигэйл Легри.

— Присаживайтесь, — предлагает она, указывая на череду кресел по ту сторону от конторки. — Я ей передам, что вы пришли.

Я никогда не была богата и никогда к богатству не стремилась. Нам с сыновьями как-то удавалось латать дыры в бюджете чеками, которые каждый месяц честно присылал Генри, и заработком, который я получала за ведение колонки и занятия редактурой. Нам немного надо. Мы живем в скромном доме, редко ходим по ресторанам и другим злачным местам, не ездим в отпуск. Я делаю покупки в «Маршалле» и местном секонд-хэнде, который стал не так давно популярным среди подростков. Деньги в основном уходят на Джейкоба — на его добавки и лечение, которое не покрывает медицинская страховка. Похоже, я настолько привыкла к этим тратам, что перестала считать их тратами, а воспринимаю как норму. Но, как уже говорилось, иногда я лежу ночью без сна и размышляю: а если — не дай бог! — случится авария и придется оплачивать стремительно растущие счета? Если для Джейкоба появится чудодейственное лечение и потребуются деньги, которых у нас нет?

В свой перечень непредвиденных обстоятельств я никогда бы не подумала включить судебные сборы, которые несет сторона обвиняемого, если твоего сына обвиняют в убийстве.

Из-за конторки вышла женщина с выкрашенными в иссиня-черный цвет волосами, в костюме, который, казалось, нес свою обладательницу, а не наоборот. У нее был нос-кнопочка, и на вид не дашь больше двадцати. Вероятно, именно так происходит с девушками-сноубордистками, чьи колени скрутил артрит. Или готками, чья подводка лишь подчеркивает синдром сухих глаз, — их принуждают взрослеть вместе с остальными.

— Я Эбби Легри, — представляется она.

Когда она пожимает мою руку, воротничок рубашки распахивается, и я вижу у нее на шее фрагмент кельтской татуировки.

Она проводит меня в свой уголок и жестом предлагает садиться.

— Что ж, — произносит она, — чем я могу вам помочь?

— Я хотела поговорить о том, чтобы перезаложить дом. Мне… видите ли… нужны наличные.

Я произношу эти слова и думаю, что сейчас она спросит меня: зачем? А ложь банку в подобных случаях карается законом.

— По сути, вам нужна кредитная линия, — отвечает Абигэйл. — Это означает, что вы будете расплачиваться с банком только за ту сумму, которую выбрали.

Что ж, звучит приемлемо.

— Давно вы живете в своем доме? — спрашивает она.

— Девятнадцать лет.

— Вам известно, какую сумму по закладной вы должны на текущий момент?

— Не совсем, — признаюсь я. — Но ссуду я брала в вашем банке.

— Давайте посмотрим, — говорит Абигэйл и просит меня четко произнести фамилию, чтобы найти в банковской базе данных. — Ваш дом оценен в триста тысяч долларов, первую ссуду вы получили на двести двадцать тысяч. Правильно?

Я не помню. Единственное, что я помню, — это как мы с Генри весь вечер бродили босиком по дому, который теперь принадлежал нам, и звуки наших шагов эхом по деревянному полу.

— Обычная практика следующая: банк дает ссуду под залог недвижимости примерно в восемьдесят процентов от ее стоимости. В вашем случае это двести сорок тысяч долларов. Если вычесть сумму первого займа, то… — она поднимает взгляд от калькулятора, — речь идет о кредитной линии в двадцать тысяч долларов.

Я недоуменно смотрю на нее.

— И это все?

— На сегодняшнем рынке важно, чтобы клиент имел закрепленные законом права на недвижимость. Меньше вероятность невыполнения обязательств по погашению ссуды, — улыбается она. — Давайте заполним необходимые бумаги? Начнем с вашего места работы.

По статистике, насколько я читала, поручительства проверяются только в половине случаев, но банки принадлежат именно к этой половине. Как только они позвонят Тане и узнают, что я уволилась, то зададут вопрос, как я намерена расплачиваться по первой закладной, не говоря уже о второй. Сказать, что я вот-вот найду работу? Не поможет. Я уже давно работаю внештатным редактором и понимаю, что для таких организаций, как банк, равно как и для будущих работодателей, понятие «самозанятый» толкуется как «практически безработный, но сводящий концы с концами».

— Временно безработная, — негромко произношу я.

Абигэйл откидывается на спинку стула.

— Понятно, — говорит она. — У вас имеются другие источники дохода? Арендная плата? Дивиденды?

— Алименты на детей, — выдавливаю я.

— Буду с вами предельно откровенна, — говорит она. — Без дополнительных источников дохода получить ссуду маловероятно.

Я даже глаз не могу на нее поднять.

— Мне очень, очень нужны деньги.

— Есть другие источники для получения кредита, — поясняет Абигэйл. — Ссуда под залог автомобиля, краткосрочные кредиты, кредитные карточки… но в будущем вас убьют проценты. Лучше занять у кого-то из близких. У вас есть родственники, которые могли бы помочь?

Мои родители умерли, и помочь я пытаюсь именно своему родственнику. Именно я — всегда я! — забочусь о Джейкобе, когда жизнь рушится.

— К сожалению, ничем не могу помочь, — извиняется Абигэйл. — Может быть, когда найдете новую работу…

Я бормочу слова благодарности и выхожу из ее уголка, даже не дослушав. На стоянке я минуту просто сижу в машине. Пар изо рта клубится, словно облачка с моими невысказанными Абигэйл Легри тревогами.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — повторяю я вслух.

Хотя это и нечестно по отношению к Джейкобу и Оливеру, но я не еду домой. Проезжаю мимо начальной школы. Я давно тут не была — в конце концов, мои сыновья уже выросли. Зимой здесь заливают перед входом каток и дети катаются на коньках. На каникулах девочки кружатся на льду, а мальчики гоняют по катку шайбу.

Я останавливаюсь напротив катка и наблюдаю. Дети, играющие на льду, — совсем крошки, я бы сказала первый-второй класс. Неужели и Джейкоб был таким маленьким? Когда он ходил в младшую школу, нянечка привела его на каток, взяв пару коньков напрокат, и заставила Джейкоба толкать два ящика из-под молока. Именно так большинство детей училось кататься на коньках: они быстро осваивали метод треноги, где хоккейная клюшка играет для равновесия роль третьей ноги, а потом чувствовали себя достаточно уверенно и скользили по льду уже без всякой поддержки. Но Джейкоб так и не перерос стадию «молочных ящиков». На коньках — как и во многих физических упражнениях — он словно корова на льду. Помню, я, придя посмотреть на него, увидела, как у него подвернулась нога и он упал. «Если бы не было так скользко, я бы не падал», — сказал он мне, раскрасневшийся и запыхавшийся после перемены, как будто наличие виновного в корне меняло дело.

Меня пугает неожиданный стук в окно. Я открываю окно и вижу полицейского.

— Мадам, я могу вам чем-нибудь помочь? — спрашивает он.

— Я просто… у меня что-то в глаз попало, — говорю я неправду.

— Если уже все в порядке, вынужден попросить вас отъехать. Здесь автобусная остановка, стоянка запрещена.

Я еще раз бросаю взгляд на детей на катке. Они похожи на соударяющиеся молекулы.

— Да, — негромко повторяю я, — запрещена.

 

Когда я возвращаюсь домой и открываю дверь, то слышу, как бьют по чему-то мягкому. «У-у… Ай! Ой!» А потом, к своему ужасу, — смех Джейкоба.

— Джейкоб! — окликаю я. Тишина.

Не снимая пальто, я бросаюсь на звук борьбы.

В гостиной, перед телевизором стоит Джейкоб, живой и здоровый, и держит предмет, похожий на белый пульт дистанционного управления. Рядом с ним Оливер с таким же пультом в руках. Тео развалился за их спиной на диване.

— Уже тошнит от вас, — говорит он. — От вас обоих.

— Что тут происходит?

Я вхожу в комнату, но их взгляды прикованы к телевизору. На экране боксируют два рисованных объемных персонажа. Я вижу, как Джейкоб делает что-то со своим пультом, и персонаж на экране ударом правой сбивает противника с ног.

— Привет! — восклицает Джейкоб. — Я послал вас в нокаут.

— Нет еще, — отвечает Оливер, размахивается и нечаянно цепляет меня.

— Ой! — вскрикиваю я, потирая ушибленное плечо.

— Боже мой, извините! — Оливер опускает свой пульт. — Я вас не заметил.

— Я так и поняла.

— Мама, — говорит Джейкоб, и такой радости на лице у сына я не видела уже много недель, — это так круто! Можно играть в гольф, в теннис, в боу…

— И бить людей, — заканчиваю я.

— Формально говоря, это бокс, — вмешивается Оливер.

— Откуда это?

— Я принес. Я имею в виду, все любят играть на приставке.

Я пристально смотрю на него.

— Следовательно, вы не видите ничего плохого в том, чтобы принести в дом игровую приставку, обучающую жестокости, даже не спросив моего разрешения?

Оливер пожимает плечами.

— А вы бы разрешили?

— Нет!

— Отложим слушание дела. — Он улыбается. — Кроме того, мы не играем в «Чувство долга», Эмма. Мы просто боксируем. А это спорт.

— Олимпийский вид спорта, — добавляет Джейкоб.

Оливер бросает Тео свой пульт.

— Побоксируй за меня, — велит он и тащит меня в кухню. — Как прошла встреча?

— Прошла… — открываю я рот и тут же замечаю царящий в кухне беспорядок.

Я не обратила на это внимания, когда вбежала в дом, пытаясь определить источник стонов и вздохов, но теперь вижу, что кастрюли и сковородки свалены в раковину, а почти все миски грудой высятся на кухонном столе. Одна сковорода стоит на включенной плите.

— Что здесь происходит?

— Я все уберу, — обещает Оливер. — Просто увлекся, играя с Тео и Джейком.

— Джейкобом, — автоматически поправляю я. — Он не любит уменьшительных имен.

— А когда я его так назвал, он не возражал, — отвечает Оливер.

Он успевает раньше меня к плите, выключает ее и хватает разноцветную прихватку, которую Тео сшил для меня на Рождество, когда был маленьким.

— Присаживайтесь. Я оставил для вас обед.

Я опускаюсь на стул — не потому что Оливер так сказал, а потому что не могу вспомнить, когда в последний раз меня кормили обедом. Всегда наоборот: готовлю я. Оливер наклоняется, чтобы поставить передо мной тарелку, и я чувствую запах его шампуня — пахнет свежескошенной травой и сосной.

На обед омлет со швейцарским сыром. Ананас. Кукурузный хлеб. На отдельном блюде — желтый кекс.

Я поднимаю на него глаза.

— Что это?

— Это из ваших припасов, — отвечает он. — Без глютена. Но сахарную пудру мы с Джейком сделали сами.

— Я не о кексе.

Оливер присаживается за стол и протягивает руку за кружочком ананаса.

— Сегодня же Желтая среда, я прав? — говорит он. — Ешьте, пока омлет не остыл.

Я беру кусочек, потом еще. Съедаю весь хлеб и только тут понимаю, как проголодалась. Оливер с улыбкой смотрит на меня и внезапно вскакивает, как только что сделало его воплощение на экране, когда Джейкоб сбил его с ног. Открывает холодильник.

— Лимонад? — предлагает он.

Я откладываю вилку.

— Оливер, послушайте…

— Не нужно меня благодарить, — отвечает он. — Честно. Для меня готовка оказалась веселее, чем ознакомление с делом.

— Я кое-что должна вам сказать. — Я жду, пока он снова сядет. — Я не знаю, откуда взять денег, чтобы вам заплатить.

— Не волнуйтесь. Мои услуги няни стоят сущие гроши.

— Я говорю не об этом.

Он отводит взгляд.

— Что-нибудь придумаем.

— Каким образом? — спрашиваю я.

— Не знаю. Давайте переживем суд, а потом решим…

— Нет! — Мой голос напоминает удар топора. — Мне не нужна благотворительность.

— Вот и отлично, потому что я не могу себе ее позволить, — отвечает Оливер. — Ну, может, вы станете моим помощником или редактором?

— Я ничего не смыслю в юриспруденции.

— Это нас и объединяет, — отвечает он и улыбается. — Шутка!

— Я не шучу: я не позволю вам вести это дело, пока мы не составим что-то вроде графика расчетов.

— Вот в этом вы мне и поможете, — соглашается Оливер.

Он похож на кота, который проглотил целый пакет молока со сливками. Или на человека, который лежит под одеялом и наблюдает, как женщина раздевается.

Почему, черт побери, у меня возникли подобные мысли?

Я вспыхиваю.

— Надеюсь, вы не предполагаете, что мы…

— Сыграем партию в виртуальный теннис? — перебивает меня Оливер и достает из кармана небольшой картридж с электронной игрой. — А вы о чем подумали?

Он широко распахивает глаза — сама невинность!

— Просто чтобы вы знали, — отвечаю я, выхватывая у него картридж, — я отвратительно подаю.

 

ОЛИВЕР

 

В полицейском участке Джейкоб признался, что зуб Джесс Огилви был выбит случайно. Что он передвигал тело и воссоздавал место происшествия.

Любой суд присяжных сделает простое и логичное предположение, что он признался в убийстве. В конечном итоге, повсюду же не валяются трупы, чтобы дети-аутисты, увлекающиеся криминалистикой, удовлетворили свою страсть.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...