Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Какой вид помощи действительно помогает?




 

Пять лет назад я сидела на кухне и пила чай со старым приятелем, который сказал, что за несколько месяцев до того у него обнаружили рак щитовидной железы. Я рассказала ему о своей матери: у нее был рак толстой кишки; пятнадцать лет назад ей сделали операцию, и с тех пор она прекрасно себя чувствует. Потом я описала всевозможные теории, которые выдумали мы с сестрами, чтобы объяснить, почему она заболела раком. У нас их было много, а самая любимая, пожалуй, состояла в том, что она была в первую очередь женой нашего отца и слишком мало — собой. Если бы она не была супругой животновода, решили мы, она могла бы есть вегетарианскую пищу, без животных жиров, которые, как считается, приводят к раку кишечника. Другая теория сводилась к тому, что в ее семье всегда с трудом умели выражать эмоции, и это тоже могло послужить причиной болезни. Проходили годы, и мы чувствовали себя все более комфортно с нашими теориями и историями об этом тяжелом событии. Мой друг, который явно много думал о раке, сказал слова, которые просто потрясли меня:

— Неужели ты не видишь, что делаешь? — спросил он. — Ты обращаешься со своей матерью как с посторонним объектом. Развиваешь теории относительно нее.

Когда другие рассуждают о человеке, он воспринимает это как насилие. Я это знаю. Когда мои друзья придумывают разные идеи о том, почему у меня развился рак, я воспринимаю это как бесцеремонное вторжение в мои дела. У меня ощущение, что ими движет не забота обо мне и уж совершенно точно не желание поддержать меня в трудный период жизни. Их «теории» — это то, что они делают со мной, а не то, что они делают, чтобы помочь мне. Наверное, мысль о том, что у меня рак, настолько пугает их, что им нужно найти причину, объяснение, смысл. Они придумывают теории, чтобы помочь не мне, а самим себе, и эти теории причиняют мне огромную боль.

Я была в шоке. Я никогда не задумывалась о подоплеке своих теорий, мне никогда не приходило в голову, какие чувства они вызывают у моей матери. Хотя никто из нас не рассказывал ей о наших идеях, я уверена, что она все это чувствовала: они буквально висели в воздухе. А такая атмосфера не очень располагает к доверию, откровенности или просьбам о помощи. Я вдруг осознала, что сделала себя совершенно бесполезной для матери во время тяжелейшего кризиса в ее жизни.

Этот случай открыл для меня дверь, это было началом перемен: я стала больше сочувствовать людям, страдающим от какой-то болезни, стала больше уважать их личное пространство, стала добрее к ним и утратила уверенность в своих теориях. Я начала понимать, что лишь отчасти мои теории основаны на желании стать «судьей» — еще глубже они основаны на невысказанном страхе. Начал проясняться их скрытый смысл. Вместо того чтобы сказать: «Я волнуюсь за тебя, чем я могу тебе помочь?», — на самом деле я говорила: «Что ты сделала не так? В чем была твоя ошибка? Как так вышло, что ты проиграла?» И еще, разумеется: «Как мне защитить себя?»

Я осознала, что мною движет страх — невысказанный, скрытый страх, и это именно он заставляет меня выдумывать истории, в которых мир устроен слишком понятно, а человек может управлять чем угодно…

За эти годы я поговорила со многими раковыми больными; большинству диагноз поставили совсем недавно. Сначала я толком не знала, о чем говорить. Легче всего мне было рассказывать о своем опыте ракового пациента, но вскоре я поняла: часто человек не хочет об этом слушать. Выяснилось, что помочь человеку можно было только одним способом — слушать его самого. Только когда я выслушала, что же они пытаются мне сказать, я поняла, в чем они нуждаются, с какими проблемами им приходится сталкиваться и какая помощь может действительно помочь им в данный момент времени. Поскольку люди, страдающие такой упрямой и непредсказуемой болезнью, как рак, проходят много разных этапов, это особенно важно — научиться слушать их и понимать, в чем они нуждаются.

Иногда, особенно когда люди встают перед необходимостью принять решение о предстоящем лечении, им нужна информация. Им может захотеться, чтобы я рассказала о существующих вариантах лечения или помогла понять их суть. Если же они определились с планом лечения, то дополнительная информация им, как правило, уже не нужна, хотя, быть может, это самое легкое и наименее страшное из того, что я могу им предложить. Теперь им нужна поддержка. Им уже не надо слушать об опасностях облучения, химиотерапии или мексиканской больницы, которую они выбрали, — выбор в таких ситуациях бывает трудным и становится итогом долгих размышлений. В этот момент новые соображения о целителях, методиках лечения, видах терапии могут лишь опять ввергнуть их в замешательство. Они могут подумать, что я сомневаюсь в правильности их выбора, и это лишь подогреет их собственные сомнения-

Решения [о лечении своего рака], которые принимала я, были непростыми. Я знаю, что решения, которые приходится принимать в подобных ситуациях, относятся к числу самых трудных в жизни. Я усвоила одну истину: я никогда заранее не пойму, какое решение приняла бы я на месте другого человека. И эта истина позволила мне искренне поддерживать других. Моя любимая подруга, которая помогала мне чувствовать себя красивой, даже когда я лишилась волос, недавно сказала: «Ты выбрала не то, что выбрала бы я, но это неважно». Я была благодарна ей за то, что она не сказала мне этого тогда, в тот период, который, несомненно, был самым тяжелым в моей жизни. Я сказала: «Но ведь ты не можешь знать, что бы ты выбрала на самом деле. Я выбрала то, что, как тебе кажется, ты бы не выбрала. Но и я выбрала то, что, как мне казалось, я никогда не выберу».

Я ни за что не подумала бы, что соглашусь на химиотерапию. У меня есть серьезные страхи, связанные с проникновением ядов в тело, страхи, касающиеся их долгосрочного воздействия на иммунную систему. Я долго сопротивлялась такому лечению, но в конце концов решила, что, несмотря на все недостатки, химиотерапия — мой лучший шанс на излечение…

Я уверена, что сама оказала влияние на то, что у меня появилась болезнь, что влияние это было неосознанным и ненамеренным, и я знаю, что оказываю огромное влияние, на этот раз сознательное и целенаправленное, на то, чтобы становиться здоровой и поддерживать свое здоровье. Я стараюсь сосредоточиться на том, что можно сделать сейчас; копание в прошлом слишком уж легко оборачивается самообвинениями, которые не облегчают, а усложняют принятие правильных, осмысленных решений в настоящем. Кроме того, я прекрасно осознаю, что есть множество других факторов, неподвластных моей осознанной или неосознанной воле. Слава богу, все мы являемся частью чего-то намного большего. И мне нравится это осознавать, хотя это и значит, что у меня в руках меньше контроля. Вдобавок мы все слишком тесно взаимосвязаны и друг с другом, и с окружающим миром — такая уж жизнь чудесно-сложная штука, чтобы можно было просто утверждать: «Ты сам творишь собственную реальность». Вера в то, что я управляю или создаю свою реальность, на самом деле стремится вычеркнуть из моей жизни все то богатое, сложное, таинственное и умеющее приходить на помощь. Во имя контроля эта вера отрицает всю сеть взаимоотношений, которые питают и меня, и всех нас.

Идея, что мы сами творим свою реальность (а следовательно, и свои болезни), важна и необходима, потому что она вносит поправки в теорию, что мы полностью зависим от высших сил, а болезни приходят к нам исключительно извне. Но эти поправки не должна заводить нас слишком далеко. Часто они становятся неадекватной реакцией, основанной на слишком большом упрощении. У меня возникло ощущение, что эта установка в своей крайней форме отменяет то полезное, что в ней есть, и слишком часто используется эгоистически и неосмысленно, разъединяет нас с другими людьми и несет в себе опасность. Полагаю, что мы способны воспринимать эти вещи более трезво. Как говорит Стивен Левин, эта установка — полуправда, опасная именно своей половинчатостью. Более верным будет сказать, что мы влияем на собственную реальность. Это ближе к истине; так остается место и для эффективных сознательных усилий, и для полного чудес таинственного внешнего мира…

Если кто-нибудь спрашивает меня примерно так: «Почему ты решила заболеть раком?», — мне часто кажется, что собеседник пришел из какого-то царства святош, из мира, где все хорошие, в то время как я дурная. Этот вопрос не предполагает конструктивного самоанализа. Люди, которые более чутко воспринимают сложность ситуации, задают вопросы, которые помогают больше: «Как ты решила использовать свой рак?»

Меня радует такой вопрос: он помогает мне осознать, что я могу сделать сейчас, помогает почувствовать свои силы, поддержку со стороны и предполагает испытание в позитивном смысле этого слова. Задающие такой вопрос видят в моем раке не наказание за то, что я что-то сделала не так, а трудное испытание, в котором, кроме прочего, есть потенциал для роста, и это помогает и мне взглянуть на свою болезнь с такой же точки зрения.

В нашей иудейско-христианской культуре, с ее упором на понятия греха и вины, слишком легко увидеть в болезни наказание за неправильные поступки. Я предпочитаю буддийский подход, где все происходящее воспринимается как возможность научиться сильнее сострадать другим, служить им. На происходящие со мной «плохие» вещи можно смотреть не как на наказание, а как на возможность проработать дурную карму, покончить с ней, расплатиться по счетам. Такой взгляд помогает сосредоточиться на том, что я могу сделать сейчас.

Я считаю, что это настоящая помощь. Если я исхожу из философии нью-эйдж, то могу почувствовать искушение спросить заболевшего: «Что ты сделал не так?» Но, исходя из буддийских взглядов, я скорее обращусь к тому, кто заболел смертельно опасной болезнью (даже если он делает то, чего я не стала бы делать), со словами, содержащими примерно такую мысль: «Поздравляю. Ты нашел в себе мужество справляться с болезнью, ты начал что-то делать. Это вызывает во мне огромное уважение».

Когда я разговариваю с человеком, у которого недавно диагностировали рак, с человеком, у которого появился рецидив, или с человеком, который за много лет устал сражаться с раком, я напоминаю себе: чтобы помочь ему, мне необязательно выдавать конкретные соображения или советы. Выслушать — уже помощь. Дать что-то — уже помощь. Я стараюсь быть эмоционально открытой для них, преодолеть свои страхи и соприкоснуться с их страхами, установить человеческий контакт. Я считаю, что есть много страшного, над чем мы вместе сможем посмеяться, если уж мы позволили себе напугаться. Я стараюсь не поддаваться искушению чего-то требовать от них, даже того, чтобы они сражались за свою жизнь, изменили себя или умерли, оставаясь в сознании. Я стараюсь не толкать людей в том направлении, куда пошла бы сама (или мне кажется, что пошла бы на их месте). Стараюсь не забывать и о своих опасениях, что в один прекрасный день могу оказаться на их месте. Я должна постоянно учиться дружить с заболевшими людьми, а не воспринимать болезнь как поражение. Я стараюсь использовать свои неудачи, слабости и болезни как повод больше сострадать и себе, и другим, и при этом не забывать, что к серьезным вещам не надо относиться чересчур серьезно. Я стараюсь помнить о возможностях психического и духовного исцеления, которые окружают меня перед лицом настоящей боли и настоящих страданий, взывающих к моему сочувствию.

 

Глава 15

Нью-эйдж

 

Нам с Трейей так понравилось в Боулдере, что мы решили туда переехать. Летом того же 1987 года Трейе приснилось несколько нехороших снов.

Это нас встревожило: впервые за эти три года ей стали сниться дурные, страшные сны, связанные с физическим здоровьем. Хотя со времени последнего рецидива прошло уже девять месяцев, а медицинские тесты не обнаруживали никаких признаков болезни, ее сны, казалось, свидетельствовали прямо противоположное. Особенно яркими и неприятными были два из них.

 

 

В первом сне к моему левому боку прирос дикобраз, который одновременно был скатом, «морским дьяволом», — плоская черная фигура, которая приросла к телу где-то от щиколотки до плеча. Кэти помогла мне оторвать его и вытащить несколько игл. На концах игл были крючки. И мне показалось, что они оставили у меня в теле какой-то яд, и этот яд все еще там.

Во втором сне я видела женщину-врача, которая была очень озабочена тем, что у меня меняется кожа в том месте, где мне делали мастэктомию и облучение. Она сказала, что это скверный признак: значит, внутри что-то происходит. Она не сказала «рак», но, разумеется, имела в виду именно его.

 

 

Хоть я и согласен с тем, что сновидения — путь к подавленному бессознательному главным образом магическому и мистическому прошлому (индивидуальному и коллективному); хоть я и считаю, что сны иногда могут предвещать будущее (связанное с психическим и тонким уровнями), но в обычной жизни я не обращаю на них особого внимания просто потому, что их толкование — вещь коварная. И все-таки мы оба не могли избавиться от шока, вызванного зловещими предзнаменованиями, которые читались в этих ярких снах.

Но, поскольку все остальные признаки были благоприятными, нам не оставалось ничего другого, кроме как продолжать обычную программу: медитация, визуализация, строгая диета, физкультура, стимуляция иммунитета (например, экстракт тимьяна), мегавитамины, ведение дневника. В целом мы не сомневались, что Трейя идет по пути выздоровления, и, окрыленные этой надеждой, провели прекрасное лето: тогда впервые за три года нам не казалось, что все очень плохо, а наоборот — что все прекрасно.

Трейя целиком отдалась занятиям мозаикой — она стала создавать собственные произведения, и, похоже, многие были поражены их красотой и оригинальностью. Я никогда не видел мозаичных работ, даже отдаленно приближающихся к ним по уровню. Мы показали их нескольким профессионалам в этой области: «Просто виртуозно! Наверное, вы занимаетесь этим много лет?» — «Вообще-то несколько месяцев».

А я начал писать! За полтора месяца, лихорадочно работая днем и ночью, я наваял книгу в восемьсот страниц под условным названием «Великая цепь бытия: Современное введение в вечную философию и величайшие мистические традиции мира». Мой старый добрый даймон, который провел три года заключенным в темнице моей лжи — лжи, состоявшей в том, что я обвинял Трейю, — снова вышел на свободу, полный сил и энергии. Господи, да я был просто в экстазе! Трейя невероятно много помогала мне в работе, вычитывала все главы, как только они выходили из принтера, и давала неоценимые советы — порой, следуя им, я переписывал целые разделы. В свободные часы мы сидели и выдумывали для книги дурацкие названия вроде: «Бог: что он за человек?»

Я наконец-то понял, что мне хочется ребенка, а может быть, даже двух. Трейя была просто ошеломлена. Я осознал, что не хотел детей, потому что пытался спрятаться от жизни, от человеческих отношений. Последние несколько лет я чувствовал себя настолько травмированным, что, вместо того чтобы открыться навстречу жизни, я замкнулся в себе, — а это плохой вариант даже при самой хорошей ситуации. Мы провели замечательный месяц в Аспене, когда Трейя принимала активное участие в делах Виндстара и Института Роки Маунтин. Там к нам приезжали Джон Брокман и Катанка Мэтсон, Патриция и Даниэль Эльсберги, Митч и Эллен Капор с маленьким сыном Адамом. Митч, один из основателей «Лотуса»[101], был моим старым другом, он заходил ко мне, еще когда я жил в Линкольне, чтобы обсудить мои книги. Именно глядя на Митча и Адама, я впервые понял, что хочу детей. Разговоры с Сэмом и Джеком Криттенденом укрепили меня в этой мысли.

Но дело даже не в этом. Дело в том, что после стольких сложностей наша с Трейей близость наконец-то восстановилась на всех уровнях. Наши отношения снова стали такими же, как в самом начале, а может быть, даже лучше.

 

 

Каков Кен! Похоже, в первый раз за все то время, что мы вместе, он хочет ребенка! На него явно произвело впечатление общение с Джексоном, Митчем и Сэмом (у Сэма двое детей, у Джека трое, у Митча один). Все они сказали ему без колебаний: не надо колебаться, не надо думать об этом, просто бери и делай! Это ведь самое прекрасное, что может быть в жизни. Вся твоя жизнь в корне изменится, ты и представить себе не можешь, сколько способов дети будут находить, чтобы растормошить тебя, и это замечательно. Вперед! Заводи ребенка. Значит, нам нужно только одно: чтобы ближайший год я была здорова.

Но даже до того, как Кен решил, что хочет ребенка, он сильно изменился. Он такой прекрасный, мягкий, любящий. Как он хорош, когда сидит за компьютером и работает, как он хорош, когда экспериментирует с приправами и изобретает новое роскошное блюдо — причем в строгом соответствии с моей диетой! Неужели он таким и был до того, как наступили трудные времена? Теперь он еще лучше, чем я его помню!

Я вспоминаю пережитое — период, когда у меня не было волос, когда я не знала, удастся ли нам вернуть то, что было вначале. Тогда это было для меня очень важно. Я имею в виду нашу невероятную близость и голод друг по другу — особенно мой голод по нему, — которые были раньше. И теперь, мне кажется, все это вернулось, хотя, конечно, немного по-другому. Если я скажу, что мы оказались на более высоком витке спирали, это, возможно, прозвучит претенциозно, но точнее мне не сформулировать. Изменилась степень потребности и зависимости друг в друге, и хотя мне не хватает того, что было раньше, я все-таки думаю, что это свидетельство того, что я выросла. Я помню, как чувствовала себя какой-то рыбой-прилипалой, зацепившейся за него; он удовлетворял такие глубинные, старые и отчаянные потребности, что мне хотелось только одного: быть рядом с ним. Я и сейчас предпочитаю его общество любому другому, но я уже не так остро в нем нуждаюсь: пустоты во многом оказались заполнены. А вот что вернулось, так это наслаждение от того, что мы вместе, маленькие радости от разных мелочей — как заметно, что эти мелочи делают день светлее! Что вернулось — так это доброта, деликатность и радость в наших отношениях; нам снова легко и весело друг с другом. К этому добавилось уже более взрослое понимание того, что у другого есть уязвимые точки и к ним надо относиться внимательно и бережно. Я научилась поддерживать Кена, настраивать его на позитивный лад — у нас в семье так не было принято. А он, как мне кажется, понял, что я обижаюсь, когда он ехидничает. Мы оба научились предчувствовать, где может возникнуть проблема, и либо давать задний ход, либо осторожно прорабатывать ее. Атмосфера нашего дома, наших отношений стала в целом добрее и мягче. Я от души наслаждаюсь той деликатностью, которой пронизано все наше общение.

Случилось и еще одно радостное событие: Кен стал писать книгу. Мне доставляет огромное удовольствие наблюдать, как его идеи облекаются в ясную и четкую форму (еще одна книга, которую я могу дать почитать друзьям матери!), а Кен дает мне каждую главу сразу после распечатки и просит, чтобы я высказала свое мнение. Похоже, для него действительно значимо мое мнение, и он очень часто учитывает его, когда пишет. Приятно видеть, как наши многочисленные давние разговоры переходят в печатный текст — например, рассуждения о различиях между мужским и женским. Приятно, что я вношу свою лепту, помогаю его идеям оформиться. Что бы я ему ни говорила, самое главное — я чувствую себя полноправным участником его проекта. Мне кажется, его книга будет востребована: она отвечает человеческим запросам. Всего лишь прочитав про переход от экзистенциального к душевному [с 6-го на 7-8-й уровни], я получила ответы на многие вопросы о моей сегодняшней жизни. Как я рада, что он ее пишет! И как мне нравится заниматься творчеством! Я делаю оригинальные узоры на основе собственных абстрактных рисунков, а потом воплощаю их с помощью аккуратно вырезанных кусочков стекла, которые выкладываю в три-четыре слоя. Затем ставлю все это в печь и обжигаю. Эту технологию я знаю по книжкам, но узоры — мои собственные. Вроде бы людям они действительно нравятся; вряд ли они хвалят их просто из вежливости. Как же я люблю эту работу!!! Я все время о ней думаю, не могу дождаться момента, когда снова за нее примусь.

ОПРБ в Сан-Франциско встает на ноги. Мы получили от крупного фонда грант на двадцать пять тысяч долларов, и люди уже стучатся в наши двери. По информации, которая до меня доходит (как мне жаль, что я не могу быть там и сама принять участие в этом прекрасном деле), — занятия в группах приносят огромную пользу. Мужчина с метастатическим раком говорит, что только в своей группе он чувствует поддержку и что теперь ему уже не так страшно. Пожилая женщина из группы для больных с раком груди — она живет вдалеке от дочери — теперь говорит, что у нее появились четыре новые дочки (молодые женщины из ее группы). Даже одно-два занятия в группе уже приносят огромную пользу: люди уже не чувствуют себя такими одинокими и напуганными. Сейчас делами Общества занимается Вики, и у нее великолепно получается. Вчера я написала ее матери письмо.

 

 

«Хотела бы рассказать Вам об одной стороне деятельности ОПРБ, которую я считаю особенно важной. Я осознала ее только в сравнении с Центром оздоровления (как Вы знаете, изначально по его образцу мы задумывали наше Общество) и с группой «Qualife», которая занимается похожей работой в Денвере. Я очень высокого мнения о них, но понимаю, что ОПРБ отличается главным образом тем, что его организовали люди, сами болевшие раком. Задачи у двух других организаций сходные — помочь людям в невероятно трудных обстоятельствах, но они в большей степени сосредоточены на технике, результатах, на том, чтобы что-то доказать. В брошюрах Центра оздоровления, к примеру, говорится: «Будем сражаться с раком вместе». В этих группах стремятся научить чему-то конкретному, вроде визуализации, и пытаются доказать, что это дает результаты.

ОПРБ, напротив, берет за основу не такую жесткую установку: «Мы должны пережить это вместе». Да, мы тоже верим, что определенные техники могут быть полезны, но гораздо больше заинтересованы в том, чтобы собирать людей, как они есть, и предоставлять им то, о чем они просят, вместо того чтобы что-то им доказывать. Я часто говорю, что в каком-то смысле вся наша деятельность — группы поддержки, учебные занятия, мероприятия — всего лишь повод для того, чтобы свести разных людей, создать для этого дееспособную структуру. Когда у меня был рак, я заметила, что мне трудно общаться с друзьями. Мне приходилось тратить массу сил, чтобы оберегать их, объяснять, учитывать их волнения за меня и — очень часто — невысказанный страх за самих себя. Я обнаружила, что общение с другими онкологическими больными — большое облегчение. Я поняла, что стала членом другой семьи, состоящей из людей, которые не понаслышке знают, что такое рак. И я уверена, что большая часть деятельности ОПРБ состоит в том, чтобы собрать эту семью, предоставить место для встреч, чтобы ее члены имели возможность поддерживать друг друга. Дружить, делиться информацией, говорить о своих страхах, о самоубийстве, о вероятности того, что их дети осиротеют, о боли, о страхе боли или смерти, о том, каково это — остаться без волос, и так далее.

А еще мы, конечно, должны беречь друг друга. Мы знаем, что нельзя, например, знакомить человека, которому рак диагностировали недавно, с человеком, у которого такой же рак, но уже метастатический (в других местах сводят людей с разной стадией рака, не готовя их к возможному шоку). Мы знаем, как важно понимать «здоровье» более широко, чем просто физическое здоровье: мы считаем, что подлинный успех онкологического больного измеряется тем, как он проживает свою жизнь. Мы умеем — я надеюсь на это — что-то предлагать людям, открывать перед ними двери, так чтобы они знали: мы в любом случае будем им помогать, что бы они ни выбрали, даже если они отвергнут предложение, решат не заходить в дверь. Мы понимаем все это, потому что сами через это прошли. Этим ОПРБ и отличается от других центров».

 

 

Даже читать написанное странно. Я очень рада, что Кен хочет детей. Но кто знает, позволит ли мне это мое здоровье? Впрочем, что бы ни случилось, я всегда буду воспринимать Общество как свое дитя. Оно ни на кого не похоже, и я горжусь им, как и положено беззаветно преданному родителю. В первый раз я хоть немного перестала нервничать насчет того, будут ли у меня дети.

 

 

А я тем временем продолжал трудиться над книгой. Одна из глав — «Здоровье, целостность и исцеление» — была опубликована в журнале «Нью-эйдж» рядом со статьей Трейи под новым заголовком «Действительно ли мы сами навлекаем на себя болезни?». Не буду воспроизводить ее целиком, просто вкратце обрисую основные положения, потому что в ней представлена кульминация моих размышлений о сложной проблеме, с которой Трейя и я сражались последние три года.

 

1. Фундаментальным утверждением вечной философии является то, что Великая Цепь Бытия является основой существования и мужчин, и женщин. Это значит, что в нас есть материя, тело, ум, душа и дух.

2. При любом заболевании принципиально важно выяснить, на каком уровне или уровнях оно изначально возникло — на физическом, эмоциональном, ментальном или духовном.

3. Очень важно в каждом случае применять процедуры, равные по уровню причине заболевания, в качестве основного (но не единственно возможного) курса лечения. При физических недугах использовать физическую терапию, при эмоциональной нестабильности — психотерапию, при духовных кризисах — методы духовного исцеления. Если причины смешанные — сочетать различные методы.

4. Это так важно потому, что если вы, ошибившись в диагнозе, свяжете свое заболевание с более высоким уровнем, то породите в себе чувство вины, а если с более низким — чувство безнадежности. В обоих случаях эффективность лечения будет нулевой, а побочным результатом станет чувство вины или безнадежности, возникшие исключительно из-за ошибки в диагнозе.

 

К примеру, если вы попали под машину и сломали ногу — это физическая травма, требующая физического вмешательства: надо соединить сломанные части и наложить гипс. Это будет лечение адекватного уровня. Не надо садиться на улице и визуализировать, как срастается ваша нога. Это техника ментального уровня, и она будет неэффективной на уровне физическом. Более того, если окружающие скажут, что несчастный случай вызван только лишь твоими мыслями и ты должен суметь силой мысли срастить ногу, то единственное, чего ты добьешься, — это комплекс вины и заниженная самооценка. Вот пример полного несоответствия уровней и способов лечения.

С другой стороны, если вы страдаете, к примеру, от заниженной самооценки, потому что внутренне согласились с неким жизненным сценарием, согласно которому вы человек дурной или неполноценный, — это проблема ментального уровня, которая реагирует на вмешательство на том же уровне, например визуализацию и аффирмацию (то есть переписывание сценария, которым и занимается когнитивная терапия). Лечение на физическом уровне (скажем, прием мегавитаминов или смена диеты) не произведет особого эффекта (разве что эта проблема вызвана еще и витаминным дисбалансом). Если же вы пользуетесь только средствами более низкого уровня, то, в конце концов, вас ждет чувство безнадежности из-за того, что лечение не помогает.

На мой взгляд, общая схема лечения любого недуга в том, чтобы начинать с самого низкого уровня и двигаться выше. В первую очередь — проверить физические причины. Проверить с максимальной тщательностью. Потом переходить к возможным эмоциональным причинам. Потом — к ментальным и духовным.

Это особенно важно, потому что очень многие болезни раньше считались недугами исключительно духовного или психологического происхождения, хотя теперь мы знаем, что главную роль в них играют физические или генетические факторы. Раньше считалось, что астма вызвана чрезмерной материнской опекой. Теперь же известно, что причины и развитие этой болезни связаны прежде всего с биофизическими факторами. Причиной туберкулеза считалась повышенная эмоциональность, причиной подагры — моральная испорченность. Была распространена вера в то, что люди с определенным складом характера предрасположены к артриту, — она просто не выдержала проверки временем. Единственное, к чему приводили эти мифы, — к тому, что у больных возникало чувство вины, а лечение не действовало, потому что принадлежало другому уровню.

Я не хочу сказать, что способы лечения другого уровня не могут оказаться полезными в качестве дополнительного, подкрепляющего средства. Почти наверняка могут. В простом примере со сломанной ногой техники релаксации, визуализации, аффирмации, медитации, а если надо, то и психотерапии, — все они помогут создать более сбалансированную атмосферу, в которой физическое исцеление будет протекать легче и, вполне возможно, быстрее.

Но ничего хорошего не случится, если мы, признав важность психологических и духовных аспектов, станем утверждать, что нога сломалась из-за какого-то дефицита в психологической или эмоциональной сфере. Если человек обнаружил, что серьезно болен, то в нем могут начать происходить значительные, глубокие внутренние перемены, но из этого вовсе не следует, что болезнь приключилась из-за того, что он нуждался в этих переменах. Это примерно как сказать: если ты простудился и вылечился аспирином, то, значит, причина простуды была в том, что тебе не хватало аспирина.

Разумеется, большинство серьезных недугов не возникает на каком-то одном изолированном уровне. Все, что происходит на одном уровне, в одной плоскости, в той или иной степени затрагивает и другие. Состояние эмоциональных, ментальных или духовных структур почти всегда влияет на физические болезни и физическое излечение, как и физическое нездоровье может сильно сказаться на более высоких уровнях. Сломанная нога, скорее всего, повлечет за собой эмоциональные и психологические последствия. В теории систем это называется «восходящая причинность», когда более низкий уровень становится причиной определенных событий на более высоких. Существует и обратная тенденция — «нисходящая причинность», когда более высокий уровень становится причиной или оказывает влияние на то, что происходит на более низких.

Таким образом, вопрос состоит в том, насколько сильно благодаря «нисходящей причинности» наш порождающий мысли и эмоции ум обуславливает физические заболевания. Ответ таков: намного сильнее, чем считалось раньше, но не настолько, насколько полагают адепты нью-эйдж.

Новое научное направление психоневроиммунология (ПНИ) обнаружила убедительные доказательства того, что мысли и эмоции оказывают прямое влияние на иммунную систему. Это влияние невелико, но ощутимо. Разумеется, это вполне естественно, если учесть ту аксиому, что все уровни оказывают влияние, пусть даже самое слабое, на другие уровни. Но, поскольку медицина зарождалась как наука, занимающаяся исключительно физическим уровнем, и игнорировала воздействие более высоких уровней на физические заболевания («призрак в машине»), ПНИ внесла необходимые коррективы, обеспечив более сбалансированную точку зрения. Ум влияет на тело; это влияние невелико, но его нельзя назвать ничтожным.

В частности, образное мышление и визуализация оказались, вероятно, самыми важными ингредиентами этого «маленького, но не ничтожного» влияния ума на тело и иммунную систему. Почему же именно образное? Если мы посмотрим на расширенную версию Великой Цепи Бытия, то увидим, какое место в ней занимает образ: материя, ощущение, восприятие, импульс, образ, символ, понятие и так далее. Образ — низший и самый примитивный элемент ума, напрямую связывающий его с высшим элементом тела. Иными словами, образ — это связующее звено между умом и телом, его самоощущением, импульсами, биоэнергией. Из этого следует, что более развитые мысли и понятия могут быть переведены на язык простых образов, которые, очевидно, оказывают скромное, но непосредственное влияние на системы тела (через аффект или импульс — ближайшие низшие уровни).

С учетом всего этого подытожим: психологическое состояние играет определенную роль в любом заболевании. Я полностью согласен с тем, что мы должны максимально использовать этот компонент. Если остальные факторы находятся в равновесии, то его одного может быть достаточно, чтобы склонить чашу весов в сторону здоровья или болезни, но результат определяется не только этим.

Таким образом, как пишут Стивен Локке и Дуглас Коллиган во «Внутреннем целителе» («The Healer Within»), любое заболевание в конечном счете имеет психологическую составляющую, и на процесс излечения всегда оказывает влияние психология. Однако, продолжают авторы, проблема в том, что люди обычно путают термины «психосоматический», который означает, что на физический недуг могут воздействовать психосоматические факторы, и «психогенетический», который означает, что недуг возникает только лишь из-за психологических факторов. Авторы утверждают: «При корректном понимании термина всякую болезнь следует признать психосоматической — возможно, пришло время вообще отказаться от понятия «психосоматика». [Поскольку] и широкая публика, и некоторые медики используют термины «психосоматический» (означающий, что ум влияет на телесное здоровье) и «психогенетический» (означающий, что разум может быть причиной болезней тела) как синонимы. Таким образом, понятие «психосоматическое заболевание» утрачивает смысл. Как указывает Роберт Адер: «Мы говорим не о причинах болезни, а о взаимодействии между психосоциальными процессами, психологической адаптацией и возникшими ранее биологическими факторами».

Сами авторы упоминают о наследственности, образе жизни, употреблении наркотиков, месте жительства, занятии, возрасте и личности. Именно взаимодействие этих факторов (я бы добавил сюда еще экзистенциальный и духовный), принадлежащих ко всем уровням, определяют причины и ход развития физического заболевания. Вычленять какой-то один из них и игнорировать остальные — значит заниматься непозволительным упрощением.

Но в таком случае откуда взялось свойственное движению нью-эйдж представление, что физическое заболевание может быть вызвано и излечено одним лишь человеческим умом? Ведь говорят, что оно уходит корнями в величайшие мистические, духовные и трансцендентальные мировые традиции. Здесь, на мой взгляд, адвокаты нью-эйдж вступают на зыбкую почву. Жанна Ахтерберг[102], автор книги «Воображение в целительстве» («Imagery in Healing»), которую я настоятельно рекомендую, считает, что это представление исторически восходит к школам «нового», или «метафизического», мышления, возникшего на основе (неверной) интерпретации Эмерсона и Торо, трансценденталистов из Новой Англии, многие работы которых были основаны на восточной мистике. Школы «нового мышления» (из которых наиболее известна «Христианская наука») путают корректный тезис «Божественность творит все» с тезисом «Поскольку я составляю одно целое с Богом, я творю все».

Это утверждение, на мой взгляд, приводит к двум ошибочным заключениям, с которыми и Эмерсон, и Торо выражали резкое несогласие. Первое — что Бог — это некий прародитель вселенной, отдельный от нее самой, который то и дело вмешивается в ход вещей, вместо того чтобы быть самой непосредственной Реальностью этой вселенной, ее Таковостью, или Условием. Второе — что наше эго составляет единое целое с этим «Богом-прародителем» и поэтому может вторгаться в окружающую вселенную и распоряжаться ею. Я вообще не вижу в мистических традициях никаких оснований для такого заключения.

Сами адвокаты нью-эйдж говорят, что это утверждение основано на принципе кармы, который гласит, что обстоятельства твоей теперешней жизни стали результатом твоих мыслей и поступков из прошлой жизни. Согласно индуизму и буддизму, доля правды в этом есть. Но даже если бы это была полная правда (что, конечно, не так), то адепты нью-эйдж, как мне кажется, упускают из виду одно принципиально важное обстоятельство: согласно этим традициям, обстоятельства <

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...