Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Фоссворт холл, вид снаружи 3 глава

— Мы сочувствуем вам в потере жены и сына, сэр. Но мы не сможем заменить их, и я не знаю, вправе ли мы отяготить вас расходами на троих чужих детей. — Затем он добавил, глядя доктору прямо в глаза: — Подумайте также о том, как будет ужасно, если вы, оформив опекунство над нами, найдете себе другую жену.

— Я не собираюсь жениться еще раз, — как-то странно ответил он.

И продолжал уже более спокойно:

— Мою жену звали Джулия, а сына Скотти. Когда он умер, ему было всего три года.

— О, — вздохнула я. — Как страшно потерять такого маленького сына и жену тоже.

Его видимая скорбь и раскаяние попали в цель и растрогали меня: я была в том же настроении.

— Они тоже попали в катастрофу, в автокатастрофу, как наш папа?

— В катастрофу, — коротко ответил он, — но не автомобильную.

— Когда наш папа погиб, ему было всего тридцать шесть лет, мы праздновали день рождения — торт, подарки… он так и не пришел, вместо него пришли два полисмена…

— Не надо, Кэти, — мягко сказал он. — Ты мне уже рассказывала. Переходный возраст нелегок для всех, но еще тяжелее оказаться в одиночестве, без поддержки, без приличного образования, почти без денег, ни семьи, ни друзей…

— Но нас ведь трое! — стойко возразил Крис, продолжая испытание. — Нам не грозит одиночество!

Пол продолжал:

— Если я вас не устраиваю, и того, что я делаю для вас недостаточно, тогда поезжайте во Флориду, желаю успеха. Твои занятия, Крис, а ведь ты почти у цели, полетят псу под хвост, и ты, Кэти, можешь забыть о мечтах стать балериной. Но вы хоть на минуту задумались о том, что будет с Кэрри? Как вы обеспечите ей счастливую жизнь и здоровье? Я отнюдь не принуждаю вас остаться, вы поступите так, как вы хотите и считаете нужным, но подумайте, что лучше: я и возможность исполнения мечты или суровый, неведомый мир?

Я сидела на перилах рядом с Крисом, наши руки сплелись. Я хотела остаться. Я хотела, чтобы доктор устроил жизнь Криса, не говоря уже о Кэрри и о себе самой.

Южный ветер ласкал мои щеки и шептал, успокаивая, что все будет хорошо. На кухне Хенни делала тесто для свежих рогаликов к завтраку, которые мы ели по утрам, намазывая маслом. Масло — то, чего мы были напрочь лишены раньше, и особенно страдал от этого Крис.

Все здесь прельщало меня: и ветерок, и мягкий, ласковый блеск глаз доктора. Даже звон кастрюль и сковородок Хенни звучал, как райская музыка; так долго я жила с тяжестью в сердце, а сейчас на сердце становилось легче. Может быть, действительно сказки иногда сбываются? Может быть, мы оказались достойны того, чтобы жить в этом Божьем Раю, может быть, мы вовсе не проклятые ростки дурных семян, брошенных в дурную почву.

Но сильнее слов доктора, сильнее того, что стояло за мягким блеском его глаз, меня убеждала кружащая голову сладость аромата роз, которые все цвели, хотя уже была зима.

Все решила Кэрри, а не я и не Крис. Она вдруг вскочила со своей ступеньки и бросилась в объятия доктора, он едва успел их раскрыть. Она повисла на нем, обхватив его шею своими тонкими ручками.

— Я не хочу уезжать! Я люблю вас, доктор Пол! — безумно кричала она. — Я не хочу никакой Флориды! Никакого цирка! Я никуда не хочу отсюда ехать!

Она заплакала, дав волю своему горю по Кори, так долго сдерживаемому, выплакивая давнюю печаль. Доктор взял ее на руки, посадил на колени, поцеловал ее мокрые щеки и лишь потом достал носовой платок, чтобы вытереть ее слезы.

— Я тоже люблю тебя, Кэрри. Я всегда хотел, чтобы у меня была маленькая дочка, со светлыми локонами и большими голубыми глазами, совсем как ты.

Но он не смотрел на Кэрри, когда говорил это. Он смотрел на меня.

— Хочу остаться здесь на Рождество, — хныкала Кэрри. — Я никогда не видела Санта Клауса, ни разу…

Разумеется, она видела, много лет назад родители водили близнецов в большой магазин, и папа сфотографировал их на коленях у Санта Клауса, но, наверное, она об этом забыла.

Как удалось чужому человеку с такой легкостью войти в нашу жизнь и полюбить нас, в то время как наши ближайшие родные по крови хотели только лишь нашей смерти?

 

ВТОРАЯ УДАЧА

 

Кэрри решила. Мы остались. Но если бы не она, мы бы все равно остались. Как мы могли уехать?

Мы хотели отдать доктору Полу деньги, что он на нас истратил. Он отказался:

— Эти деньги пригодятся вам самим. Вам ведь они тяжело достались, правда? И еще я должен сказать вам, что я встречался со своим поверенным, и он подает ходатайство о вызове вашей матери в Клермонт. Вы, я знаю, вы думаете, что она не явится, но никогда нельзя знать точно. Если мне посчастливится добиться постоянной опеки, я каждому из вас буду выдавать карманные деньги на неделю. Невозможно чувствовать себя свободным и счастливым без гроша в кармане. Большинство моих коллег дают своим детям-подросткам пять долларов в неделю. А для девочки в возрасте Кэрри достаточно трех.

Он хотел купить нам новую одежду и все, что нужно для школы. И мы снова и снова поражались его щедрости.

За несколько дней до Рождества он повез нас на рождественскую ярмарку. Красные ковры, зеркальный потолок, толпы людей, рождественская поп-музыка, как в сказочной стране! Я была радостно возбуждена, так же Крис и Кэрри, и наш доктор. Своей огромной рукой он Держал маленькую ручку Кэрри, а мы с Крисом, тоже держась за руки, шли за ними. Я видела, как он смотрит На нас, какое удовольствие ему доставляют наши широко распахнутые глаза. А мы были зачарованы всем этим. Мы с благоговейным трепетом взирали на все это великолепие, слегка подавленные, мы хотели всего и боялись, что он заметит это и поспешит выполнить все наши желания.

Я пришла в себя в отделе, где продавали одежду для девочек моего возраста. Ослепленная и сбитая с толку обилием и разнообразием того, что там было, я смотрела на то, смотрела на это и никак не могла решить, чего же я хочу, ведь все здесь такое замечательное. Я ни разу в жизни ничего не покупала себе сама. Крис смеялся над моей нерешительностью.

— Вперед, — подгонял он меня, — наконец-то ты купишь нужный размер, выбирай что хочешь. (Я всегда жаловалась, что мама привозит мне веши не моего размера.) Очень экономно, с большой тщательностью я выбрала себе теплые вещи для школы, куда мы должны были пойти в январе, после Рождества. Мне было нужно и пальто, и настоящие туфли, и плащ, и шапка, и зонтик. И я чувствовала себя неловко оттого, что этот добросердечный и щедрый человек должен покупать мне так много вещей. В награду за экономность и боязнь купить слишком много Пол нетерпеливо сказал:

— Ради Бога, Кэти, не думай, что мы будем приходить в этот магазин каждую неделю. Я бы хотел, чтобы сегодня, ты купила все, что необходимо, чтобы продержаться до конца зимы. Крис, пока мы здесь заканчиваем, ты поднимайся в мужской отдел и начинай выбирать для себя все. что надо. А мы с Кэти тем временем и Кэрри оденем.

Я заметила, что все девушки в универмаге оглядывались на моего брата, пока он шел до мужского отдела.

Наконец-то мы становимся нормальными детьми! Но как только я попробовала расслабиться, ощутив себя в безопасности, холе и неге, страшный рев Кэрри вдребезги разбил мой хрустальный замок. Ее вопли переполошили покупателей, испугали продавцов; одна дама, толкавшая перед собой коляску с младенцем, со страху налетела на манекен, который с грохотом упал, а младенец в коляске присоединил свой крик к Кэрриному.

Крис бегом прибежал посмотреть, кто убивает его сестренку. А она стояла, широко расставив ноги и откинув голову назад, и по ее щекам текли слезы обманутых ожиданий.

— Боже милостивый, что здесь случилось? — спросил Крис у совершенно обескураженного доктора.

Мужчины, что они могут понять! Очевидно, Кэрри была глубоко оскорблена предложенными ее вниманию прелестными платьицами пастельных тонов. Малышовая одежда вот почему. Но все остальное было велико, а ничего красного или пурпурного не было вообще — абсолютно не ее стиль!

— Посмотрите в отделе для детей 2-4 лет, — предложила бессердечная крашеная блондинка с прической в виде стога сена, обольстительно улыбнувшись нашему доктору, отчего тот смутился.

Но Кэрри было восемь! Даже упоминание о «детях 2-4 лет» явилось страшным оскорблением. Сморщившись и покраснев, она вопила:

— Я не буду носить малышовую одежду в школу! — Она уткнулась лицом в мое бедро, обхватила мои ноги. — Кэти, не заставляй меня носить голубые и розовые платьица для младенцев! Все будут смеяться! Будут, я знаю! Я хочу красное — не хочу малышовое!

Доктор Пол попытался ее утешить.

— Милая, я обожаю, когда голубоглазые блондинки одеваются в пастельные цвета, почему ты не хочешь подождать немного, когда вырастешь, тогда и будешь носить яркое?

Этой подслащенной пилюли упрямица Кэрри уже совсем не могла вынести. Она метнула на него свирепый взгляд, сжала кулачки, приготовилась топать ногами и уже набрала в грудь воздуха, чтобы проявить свои вокальные данные во всем блеске, как вдруг полная женщина средних лет, у которой, вероятно, была внучка, похожая на Кэрри, спокойно предложила сшить ей платья у портного. Кэрри заколебалась, переводя взгляд с меня на доктора, с доктора на Криса, потом на продавщицу.

— Прекрасное решение, — с явным облегчением радостно сказал доктор. — Я куплю швейную машинку, и Кэти сошьет тебе и пурпурное, и красное, и ярко-синее, и ты будешь обшита.

— Не хочу быть обшита, хочу ярких цветов, — надулась Кэрри.

Меня не спрашивали, и я молчала, но я вообще-то танцовщица, а не портниха. Но это Кэрри понимала и сама.

— Кэти не умеет шить платья. Кэти ничего не умеет, кроме как танцевать.

Вот вам благодарность! Это я-то, которая научила их с Кори читать — с минимальной помощью Криса.

— Что с тобой случилось, Кэрри? — нахмурился Крис. — Ты ведешь себя, как маленькая. Кэти сумеет сделать все, что захочет, запомни это!

Доктор с готовностью поддержал его. Я ничего не сказала, и мы купили электрическую швейную машинку.

— А пока давай купим розовое, голубое и желтое платья, ладно, Кэрри? — И доктор Пол поддразнил меня: — Пока Кэти не научилась шить, а как только научится, сэкономит мне кучу денег, обшивая и тебя, и себя.

Если не считать того, что мне предстояло научиться шить, небеса благоприятствовали нам в тот день. Мы возвращались домой нагруженные, мы похорошели, побывав в парикмахерской, каждый из нас сразу обулся в новые туфли с крепкими подошвами. Я получила первые в жизни туфли на высоких каблуках и дюжину пар нейлоновых чулок! Первые нейлоновые чулки, первый лифчик и венчала все это целая сумка косметики. Я могла бы целую вечность выбирать себе косметику, а доктор стоял сзади и наблюдал за мной с чрезвычайно странным выражением лица. Крис ворчал, что мне не нужны румяна, не нужна губная помада, или тени, или тушь, или карандаш для глаз…

— Ты ничего не понимаешь в этом, — отвечала я ему с некоторым превосходством.

Я впервые в жизни предалась покупательскому разгулу, и видит Бог, я хотела насладиться им в полной мере! Мне нужно было абсолютно все, что я видела на мамином сказочном туалетном столике, даже ее крем от морщин.

Не успели мы выйти из машины и разгрузить ее, как и Крис, и Кэрри, и я метнулись наверх померить обновки. Забавно, что раньше новая одежда доставалась нам гораздо легче и никогда не доставляла столько удовольствия, так как некому было в ней показаться. И все же я осталась верна себе: натянув синее бархатное платье с маленькими пуговками донизу, я вспомнила маму. Сколько иронии в том, что мне хочется плакать по маме, которой мы лишились, по маме, которую я решила ненавидеть до конца своих дней. Я села на край кровати и задумалась об этом. Мама дарила нам новую одежду, игрушки, книги, не чувствуя вины за то, что лишила нас нормального детства. Детства, которое уже не вернется. Потерянные годы, и Кори в могиле, ему не нужен новый костюм…

Его гитара стояла в углу, чтобы Кэрри, проснувшись, могла сразу увидеть ее и банджо. Почему страдать должны мы, а не она? Вдруг меня осенило: Барт Уинслоу был из Южной Каролины! Я сбежала вниз, схватила в кабинете доктора большой атлас и быстро вернулась в спальню, открыла карту Южной Каролины. Нашла Клермонт… и не поверила своим глазам: Грингленн был совсем рядом с Клермонтом! О, это не простое совпадение, так что же это? Широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство. Бог судил нам прийти сюда и жить совсем рядом с мамой, если, конечно, она приезжает в родной город своего мужа. Богу угодно, чтобы я имела возможность причинить ей боль, малую часть той боли, которую испытывали мы. Как только я смогу, я отправлюсь в Грингленн и узнаю все, что только возможно, о нем и его семье. Моих пяти долларов в неделю хватит, чтобы подписаться на газету светской хроники, что рассказывает о жизни всех состоятельных людей, живущих в районе Фоксворт Холла.

Да, я сбежала из Фоксворт Холла, но я хочу знать о каждом ее движении, я заранее узнаю, когда она соберется сюда. Рано или поздно мама услышит обо мне и узнает, что я никогда, ничего не забуду и не прощу и когда-нибудь ей будет в десять раз больнее, чем нам сейчас!

Разобравшись с этим, я спустилась в гостиную к Крису и Кэрри демонстрировать новую одежду перед Хенни и доктором. Улыбка Хенни сияла, как яркое солнышко. Я посмотрела на нашего благодетеля: лицо его было печально, брови непроизвольно нахмурились. Ни восхищения, ни даже одобрения. Внезапно он поднялся и вышел из гостиной, извинившись под предлогом, что ему нужно еще поработать с бумагами.

Хенни стала моим ментором во всем, что касается домашнего хозяйства. Она научила меня печь печенье из всего, что окажется под рукой, она объясняла, как сделать булочки пышными и сдобными, показывала, как правильно месить тесто. Однажды, оторвавшись от этого занятия, она стряхнула с рук муку и вытащила свой блокнотик. «Хенни плохо видит, совсем не видит мелких вещей, например, игольного ушка. Ты видишь хорошо, пришей сыночку-доктору оторванные пуговицы на рубашки, да?»

— Да, — согласилась я безо всякого энтузиазма. — Я умею обметывать петли, вязать, вышивать, моя мама научила меня всему этому, как средству спасаться от скуки.

Внезапно я замолчала, с трудом сдерживая слезы. Я вспомнила прелестное мамино лицо. Я вспомнила папу. Я вспомнила, как мы с Крисом, совсем еще маленькие, спешили из школы домой, и снег падал нам на плечи, а дома мама вязала детские вещички для близнецов. И тут я уже не могла сдерживаться, я уткнулась лицом в колени Хенни и заплакала, просто завыла. Хенни не могла говорить, но ее теплая рука ласково гладила меня по плечу, показывая, что она все понимает. Я на миг подняла глаза и увидела, что она плачет вместе со мной. Крупные слезы катились по ее большим круглым щекам и падали на ярко-красное платье, оно уже намокло.

— Не плачь, Хенни. Я с радостью пришью доктору Полу все его пуговицы. Он спас нам жизнь, и нет такой вещи, какую я для него не сделаю.

Она очень странно на меня посмотрела, поднялась и достала чуть ли не дюжину рубашек с оторванными пуговицами.

Крис старался как можно больше времени проводить с доктором, который помогал ему подготовиться в специальный медицинский колледж, он хотел поступить туда на средний семестр. Самой сложной нашей проблемой была Кэрри. Она умела читать и писать, но уж очень она была маленькой! Как она приспособится к обычной городской школе, где дети отнюдь не всегда и не ко всем добры?

— Я предполагаю отдать Кэрри в частную школу, — объяснил нам доктор. — Очень хорошая школа для девочек с великолепным обслуживающим персоналом. Поскольку я состою в попечительском совете, я надеюсь, что Кэрри будет уделяться особое внимание, и она не подвергнется никаким стрессам, — он многозначительно посмотрел на меня.

Больше всего я боялась, что над Кэрри станут смеяться, и она будет стыдиться своей непомерно большой головы и недоразвитого тела. Когда-то Кэрри была очень хорошо сложена, ее тельце было совершенным. Во всем виноваты эти потерянные годы, когда нам было отказано в солнечном свете — из-за них она осталась такой маленькой. Это так, и никто не разубедит меня в этом!

Я смертельно боялась, что мама вдруг появится в суде в тот день, когда ей было назначено слушание дела. И в то же время почти не сомневалась, что она не приедет. Приехать — это значит для нее потерять слишком много, не выиграв ничего. Что мы такое для нее — просто обуза! И еще угроза угодить в тюрьму, по обвинению в убийстве…

Мы очень тихо сидели с Полом, одетые во все лучшее для появления в суде, и ждали, ждали, ждали… Я трепетала, как натянутая струна, боясь, что в любой момент могу сорваться и закричать. Она так и не появилась, значит мы для нее ничего не значим. Судья смотрел на нас с такой жалостью, что я страшно на нее разозлилась и тоже стала жалеть себя и всех нас. О, будь она проклята! Она дала нам жизнь, она клялась, что любит нашего отца! Так как же она могла поступить так с его детьми и со своими? Что же она за мать? Мне не нужно было жалости судьи или Пола, я держала голову высоко и закусила губу, чтобы не плакать. Рядом сидел Крис с совершенно непроницаемым лицом, но я-то знала, что на самом деле его сердце обливается кровью, как и мое. Кэрри свернулась в клубо-чек у доктора на коленях, он гладил ее по голове и время от времени что-то шептал ей на ухо. Я думаю, что-нибудь такое:

— Не обращай внимания, все в порядке. Я буду тебе за папу, а Хенни — за маму. И пока я жив, у тебя будет все, что ты захочешь…

В ту ночь я плакала, и моя подушка была мокра от слез. Я плакала по маме, которую так любила, что больно было вспоминать то время, когда лапа был еще жив, и мы все жили счастливо. Я плакала по всему хорошему, что она делала для нас тогда, и горше всего я плакала по той любви, что она так щедро нам дарила — тогда. Еще я плакала по Кори, словно он был мой собственный ребенок. Тут-то я и перестала плакать и обратилась к горьким, тяжелым мыслям о мести. Чтобы уязвить кого-то, нужно сначала влезть в его шкуру. Что для нее хуже всего? Она не хотела думать о нас. Она старалась забыть, что мы существуем. Ну так забыть ей не удастся! Прямо на это Рождество я пошлю ей открытку и подпишу: «От четырех фарфоровых куколок, не нужных тебе», или лучше: «Три живые фарфоровые куколки, не нужные тебе, и одна мертвая, которых ты бросила навсегда». Я представила себе, как она посмотрит на открытку и подумает: «Я только сделала то, что должна была».

Мы опустили щит, сбросили броню и позволили себе опять быть обидчивыми и легкоранимыми. Нам вернули веру и надежду, веру в себя, в то, что мы пришли, упали с неба, как дар небес, и сделали кого-то счастливым.

Сказки иногда сбываются. Мы жили словно в сказке.

Злая королева исчезла из нашей жизни, и в один прекрасный день Белоснежке настало время царствовать. Не одна она отведала отравленного красного яблочка. В каждой сказке обязательно есть дракон, которого нужно убить, ведьма, которую нужно победить, и множество препятствий, которые нужно преодолеть. Я старалась заглянуть в будущее и угадать, кто будет драконом, и что это за множество препятствий. Но я всегда отлично знала, кто ведьма. И это самое печальное.

Я встала и вышла на верхнюю веранду посмотреть на луну. У перил, тоже глядя на луну, стоял Крис. По его сгорбленным плечам (обычно они были гордо развернуты) я поняла, что он совершенно опустошен, так же, как и я. Я встала на цыпочки, чтобы напугать его, но он услышал, повернулся и раскрыл объятия. Я бездумно шагнула к нему и сомкнула руки у него на шее. На нем был теплый халат, подаренный мамой на прошлое Рождество, он был уже мал. Я положу ему под елочку новый, с его монограммой — КФШ, потому что он не хотел больше называться Фоксвортом, а хотел Шеффилдом.

Его голубые глаза заглянули в мои. Наши глаза так похожи. Я любила его, как лучшую часть себя самой, светлую и счастливую часть.

— Кэти, — прошептал он, и его глаза подозрительно блестели. — Если ты хочешь поплакать, давай, я пойму. Поплачь и за меня тоже. Я надеялся… я молился, чтобы мама приехала и дала какое-нибудь приемлемое объяснение тому, что она с нами делала.

— Приемлемый предлог для убийства? — с горечью спросила я. — Какой можно придумать приемлемый предлог для убийства? Она не столь изобретательна.

Он выглядел таким жалким, что я снова обняла его, одной рукой гладя его волосы, а другой — щеку. Любовь — слово всеобъемлющее, но это совсем не то, что секс, это во много раз сильнее… Когда он спрятал лицо в мои волосы и заплакал, меня переполняла любовь к нему. Всхлипывая, он снова и снова повторял мое имя, словно в этом мире только я осталась реальной и надежной, а больше никому нельзя было верить…

Каким-то образом его губы нашли мои, и мы стали целоваться, целоваться так страстно, что не в силах бороться с желанием, он попытался увлечь меня в свою комнату.

— Я просто хочу обладать тобой, вот и все, ничего больше. Скоро я уеду в школу, там у меня ничего не будет. На прощанье, Кэти, пожалуйста…

Я не успела ответить, он снова схватил меня в объятия и стал целовать с такой испепеляющей страстью, что я испугалась, но и ощутила ответное желание.

— Перестань! Не делай этого! — крикнула я, но он не слушал, гладя мою грудь и высвобождая ее из-под халата, чтобы можно было поцеловать.

— Крис! — я действительно рассердилась. — Нельзя любить меня так, Крис. Ты уедешь и все, что ты чувствуешь ко мне, сойдет на нет, как ничего и не было. Так мы должны любить других, а не друг друга, тогда мы сохраним чистоту. Не можем же мы буквально повторить историю своих родителей! Мы не будем повторять их ошибок!

Он обнял меня крепче и не сказал ни слова, но я чувствовала, что он задумался о том, что никаких «других» не будет. Что в этом мире он верит только мне, потому что когда он был совсем юн и очень, очень раним, одна женщина вероломно его обманула, предала, и рана его слишком глубока.

Он отступил со слезами на глазах. Но я должна была разрубить этот узел сейчас, немедленно. Для его же пользы. (Все, что мы делаем, мы делаем для чьей-то пользы.) Я не могла уснуть. В ушах у меня звучал его голос, зовущий, полный желания. Я встала, спустилась вниз и снова пришла к нему в постель. Он ждал меня.

— Ты никогда не будешь от меня свободна, Кэти, никогда. Пока ты жива, мы всегда будем вместе.

— Нет!

— Да!

— Нет! — Но я уже целовала его, потом выскочила из постели и помчалась к себе в комнату, закрыв и заперев за собой дверь. Что такое со мной случилось? Мне нельзя было входить в его комнату и ложиться в его постель. Или я — воплощение зла, как утверждала бабушка?

Нет, только не это!

Я не могу!

 

 

Часть вторая

 

МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

 

Наступило Рождество. Елка упиралась верхушкой в двадцатифутовый потолок, а подарков под ней было столько, что вполне хватило бы десятку детей, даром что мы с Крисом уже не дети. Кэрри бурно радовалась всему, что принес ей Санта Клаус. А мы с Крисом употребили последние украденные на чердаке деньги, чтобы купить Полу роскошный красный домашний халат, а Хенни — потрясающее рубиново-красное бархатное платье пятьдесят восьмого размера! Довольная и благодарная, она долго нам на радость рассматривала его, потом написала: «Хорошее платье — в церковь ходить. Порадовали всех друзей».

Пол примерил новый халат. В красном он выглядел божественно, и сидел халат прекрасно.

А затем последовал главный сюрприз. Пол шагнул ко мне, склонился до земли и вытащил из бумажника пять больших желтых билетов. Если бы он целый год сидел и думал только о том, как порадовать меня сильнее, он бы не смог придумать ничего лучше. В его большой красивой руке были билеты на «Щелкунчика» в постановке балетной школы Розенковой.

— Я слышал, это весьма профессиональная труппа, — пояснил Пол. — Сам я не много знаю о балете, но я поспрашивал людей, говорят, эта одна из лучших. При ней же и школа: начальная, средняя и продвинутая группы. Ты на каком уровне?

— На высшем! — провозгласил Крис, я же, онемев от счастья, только молча смотрела на Пола. — Кэти была начинающей, когда мы попали на чердак. Но там случилось удивительное превращение, словно дух Анны Павловой вселился в ее тело. Она сама научилась вставать на пуанты.

Вечером все мы, включая Хенни, совершенно очарованные, сидели в третьем ряду партера. Танцоры на сцене были не просто хороши — они были великолепны! Особенно красивый молодой человек по имени Джулиан Маркет, исполнявший главную роль. Как во сне, в антракте я пошла с Полом за кулисы познакомиться с танцорами!

Он подвел нас к стоящей рука об руку супружеской паре.

— Мадам, Джордж, — обратился он к крошечной женщине, лоснящейся, как тюлень, и мужчине ненамного ее выше. — Позвольте вам представить мою воспитанницу Кэтрин Долл, о которой я вам рассказывал. Это ее брат Кристофер, а младшая красавица — Кэрри. С Генриеттой Бич вы уже знакомы.

— Да, конечно, — сказала дама.

Она выглядела, как балерина, говорила, как балерина, и причесывалась, как балерина: к гладко зачесанным назад черным волосам прикалывала огромный шиньон. На ней было развевающееся черное шифоновое платье поверх черного трико, а поверх платья — болеро из леопардовых шкур. Ее муж Джордж был спокойный мускулистый мужчина с бледным лицом, неестественно черными волосами и неестественно яркими губами, цвета запекшейся крови. Впрочем, и она была под стать ему: ее рот был, как алая рана, а глаза, как угольки от костра в бледном сдобном тесте лица. Две пары черных глаз ощупали меня и затем Криса.

— Вы тоже танцуете? — спросили они моего брата. Интересно, они всегда говорят в один голос?

— Нет, я не танцую, — ответил Крис, смутившись.

— Ах, как жаль, — с сожалением вздохнула мадам. — Вы двое составили бы прекрасную пару на сцене. Народ валом валил бы посмотреть на эту красоту, которой обладаете вы и ваша сестра.

Она посмотрела вниз на маленькую Кэрри, испуганно прижавшуюся к моей руке, и, по-видимому, решила ее игнорировать.

— Крис хочет стать врачом, — объяснил доктор Пол.

— Ха! — насмешливо выдохнула она, словно Криса здесь не было, или он внезапно лишился чувств и не мог слышать.

И оба они обратили свои эбеновые глазки ко мне, сконцентрировавшись с такой силой, что мне стало неловко, и я покраснела.

— Вы учились тэнцевать? (Она произносила «тэнцевать», словно там было «э»).

— Да, — тихо ответила я.

— В каком возрасте начали?

— Мне было четыре года.

— А сейчас вам?…

— В апреле будет шестнадцать.

— Хорошо. Очень, очень хорошо. — Она соединила ладони своих длинных костистых рук. — Одиннадцать лет профессиональной подготовки. В каком возрасте вы встали на пуанты?

— В двенадцать лет.

— Удивительно! — вскричала она. — Я никогда не ставлю девочек на пуанты раньше тринадцати, если только они не отличны.

Она с подозрением нахмурилась.

— Вы отличны, или вы посредственны?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что вам никто не говорил?

— Никто.

— Тогда вы, должно быть, только посредственны. Она кивнула, повернулась к мужу и величественно помахала рукой, отпуская нас.

— Подождите минутку! — взорвался Крис, покрасневший и очень рассерженный. — Сегодня на сцене нет ни одной балерины, которая могла бы сравниться с Кэти! Ни одной! Эта девушка, которая танцует Клару, главную партию, иногда она совершенно не попадает в такт музыки, Кэти же очень точно слышит музыку, у нее абсолютный слух. Даже если она танцует под одну и ту же мелодию, она всякий раз немного изменяет свой танец, никогда не повторяется, импровизирует, стараясь сделать его лучше, красивее, трогательнее. Найти такую балерину, как Кэти — счастье для вашей труппы!

Они покосились на него, подчеркивая неуместную горячность его сообщения.

— Вы такой авторитет в области балета? — спросила она с некоторым презрением. — Вы знаете, как отличить одаренного танцовщика от посредственного?

Крис стоял, словно вросши ногами в пол, как во сне, он заговорил голосом, внезапно охрипшим от обуревавших его чувств:

— Я знаю лишь то, что я видел, а еще — какие чувства Кэти пробуждает во мне своим танцем. Я знаю, что когда начинает звучать музыка, и она начинает двигаться в такт ей, мое сердце останавливается, а когда ее танец кончается, я знаю, что жить не страшно, потому что такая красота есть на свете. Она не просто танцует какую-то партию, она перевоплощается в свою героиню, она заставляет поверить в это перевоплощение, потому что верит сама, и в вашей труппе нет ни одной девушки, которая тронула бы мое сердце, заставила бы его трепетать и сжиматься. Так что давайте, не принимайте ее, другая труппа только выиграет от вашей глупости.

Угольные глазки мадам долго и пронзительно глядели на Криса, столь же долгим был взгляд нашего доктора. Затем мадам Розенкова медленно повернулась ко мне, и я была оценена, взвешена и измерена буквально с ног до головы.

— Завтра, ровно в час. Я назначаю вам просмотр в моей студии.

Это была не просьба, а команда, которую нельзя не выполнить, и почему-то, хотя я должна бы быть счастлива, я рассердилась.

— Завтра слишком рано, — сказала я. — У меня нет ни костюма, ни трико, ни пуантов.

Все эти вещи остались на чердаке Фоксворт Холла.

— Пустяки, — сказала она, сопроводив слово презрительным волнообразным жестом своей точеной руки. — Подберем все, что нужно, приходите и не опаздывайте, мы требуем от наших танцоров дисциплины во всем.

И с королевским жестом она грациозно выплыла вон в сопровождении своего мужа, оставив меня в совершенном ошеломлении, без слов и с открытым ртом. Я поймала на себе изучающий взгляд одного из танцовщиков, который, должно быть, слышал каждое слово нашего разговора. Его черные глаза светились восхищением и интересом.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...