Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Обвинительная речь товарища прокурора В. И. Петрова




Господа судьи, господа присяжные заседатели! Настоящее дело, как вам известно, в сильнейшей степени возбудило внимание здешнего общества, как по свойству преступления, так и по своей процессуальной стороне, выходящей из ряда обыкновенных. Одно из преступлений, в котором обвиняются подсудимые, а именно — произведение выкидыша, принадлежит к числу таких преступных деяний, обнаружение коих в высшей степени затруднительно. Здесь нет потерпевшего лица, которое своими рассказами помогло бы правительству открыть виновных: от преступления потерпело такое существо, которое неспособно заявить о своих правах, и, следовательно, неспособно и принять меры к ограждению этих прав. Свидетелей обыкновенно не бывает, и пока лицу, совершившему это преступление, угодно молчать, до тех пор нет возможности открыть истину; остается, таким образом, ожидать собственного сознания, представляющегося единственным к тому способом, что мы видим и в настоящем деле, которое обнаружилось только вследствие искреннего, чистосердечного сознания подсудимой Дмитриевой.

Общество хорошо понимает свойство подобного преступления и потому с особенным вниманием следит за всем ходом этого дела. Понятно, что все интересовались узнать, насколько судебная власть способна в подобном случае раскрыть обнаружившееся преступление. Личности некоторых из обвиняемых и положение, занимаемое ими в обществе, также затронули общее внимание, выразившееся в сочувствии тех, кто знал их с хорошей стороны, и в злорадстве со стороны тех, кто, напротив, почему-либо питал к ним антипатию. Я уверен, что здесь, на первых двух-трех скамьях, найдутся люди, которые могут, по желанию, дать показания и в пользу, и во вред подсудимым.

Вы видите здесь в числе подсудимых женщину — мать семейства, жену, которая произвольно нарушила брачный союз, оставила своего мужа и вступила в противозаконную связь. Вы видите, что для сокрытия этого она позволила себе забыть обязанности матери по отношению к ребенку, находившемуся в ее утробе. Вы видите здесь двух врачей, которые обязаны употреблять все свои усилия, все свои способности для спасения жизни человека, но которые, вместо того, все свои знания старательно употребляли на то, чтобы прекратить эту жизнь, когда она только начиналась. Вы видите воинского начальника, который обвиняется в том, что, взяв в руки медицинский инструмент, пресек этим оружием, столь несвойственным его воинскому званию, жизнь младенца, {25} который, по показанию г-жи Дмитриевой, этою самою жизнью был обязан ему же. Если прибавить к этому не совсем обыкновенную обстановку этого дела — защитников, пользующихся известностью и приехавших из обеих столиц, обвинителя, не принадлежащего к составу местного прокурорского надзора, тогда как этот последний дал заключение о прекращении этого дела,— все это, повторяю, наэлектризовало внимание общества до последней степени.

Вы слышали, что следствие по этому делу началось с половины 1868 года. Теперь 1871 год. Медленность производства следствия всегда более или менее затрудняет обвинение и защиту, так как свидетели по истечении с лишком двух лет не всегда могут припомнить все обстоятельства так подробно, так хорошо, как вскоре после совершения преступления. Затем, мы видим из дела, что подсудимые не только переписывались во время содержания их в замке, но даже имели между собою личные свидания, следовательно, могли совершенно свободно сговариваться о том, что впоследствии показывать на суде. Мы слышали здесь, что было поползновение потушить это дело в самом начале. Надежда эта была основана, по показанию г-жи Дмитриевой, на том, что г. Карицкий имеет известное влияние в губернии, имеет знакомство с теми лицами, которые, в свою очередь, могут оказывать то или другое влияние на тот или другой исход этого дела. Мы слышали от г-жи Дмитриевой, что ее даже хотели сделать помешанною, с той целью, чтобы кража у г. Галича не обнаружилась. Все эти обстоятельства, взятые вместе, делают для меня обвинение значительно труднейшим, нежели как это бывает в делах обыкновенных, и ежели это дело и обнаружилось, то благодаря только новой судебной реформе, потому что, я полагаю, всякий из вас согласится с тем, что при прежних порядках оно никогда не вышло бы наружу. В настоящее время всякий задает себе вопрос, будет ли преступление обнаружено, будут ли виновники его подвергнуты ответственности, или дело это канет в вечность, как бы его и не было. В обществе до сих пор еще до такой степени остается недоверие к суду, недоверие, сложившееся под влиянием прежних времен, что в народе носятся слухи, впрочем, нелепые и ни на чем не основанные, будто бы на присяжных будут употреблены всевозможные влияния, всевозможные меры, чтобы добиться оправдательного приговора. Я, конечно, не пользуюсь в здешнем обществе такою известностью, какою пользуются, может быть, петербургские и московские защитники подсудимых. Я приехал сюда в первый раз, потому лично я не могу оказать на кого-либо влияния. Не имея права признавать за собою особенных достоинств, вследствие которых я мог бы подействовать на ваше убеждение, я буду стараться по возможности точно восстановить обстоятельства этого дела и сделать правильную оценку некоторых имеющих значение в деле свидетельских показаний, и затем высказать свое откровенное мнение, каково бы оно ни было.

Вы слышали, господа присяжные заседатели, из определения Московской судебной палаты, заменившего обвинительный акт по сему делу, те данные, на основании которых подсудимые преданы суду. Здесь, на судебном заседании, эти данные повторены были еще раз. Перед вами г. Дюзинг снова давал свое показание, сущность которого заключается в том, что он, Дюзинг, реко-{26}мендовал Дмитриевой Сапожкова, как доктора; перед вами он не говорил уже того, что было им сказано на предварительном следствии, когда он утверждал, что пригласил Сапожкова для произведения у Дмитриевой выкидыша. Сапожков, в свою очередь, рассказывает, как он обманывал Дмитриеву, давая ей средства для произведения выкидыша, тогда как эти средства были безвредны, и как он делал это в ожидании того, что его многократные поездки из Скопина в Рязань будут щедро вознаграждены, т. е., другими словами, обманывал ее с целью выманить у нее деньги, но не признает себя виновным даже и в этом. Затем г-жа Кассель начинает с того, что оговаривает врача Битного-Шляхто. Она говорит, что после того, как Битный-Шляхто запирался с Дмитриевой в ее комнате, она, Кассель, вошла туда и увидела, что у Дмитриевой прошли воды. Далее она показывает, что Битный-Шляхто имел разговор с Сапожковым, и этот последний говорил ему: «Вы уезжаете в Москву, а я должен за вас страдать». Затем, когда ее послали за Дюзингом, тот отказался приехать, говоря: «После этого я никогда не поеду к Дмитриевой». Наконец, Кассель признает себя виновною в том, что в 10 или 11 часов ночи она подбросила мертвого ребенка на Семинарской улице. Дмитриева говорит, что ребенок родился в полночь, и поэтому я сомневаюсь, чтобы Кассель могла подбросить его в 11 часов: кому же лучше матери знать, в какое время у нее родился ребенок? Далее Кассель говорит, что подбрасывать она ездила на лошадях и в пролетке Дмитриевой, но следствием положительно доказано, что лошадей у Дмитриевой в то время уже не было. О посещениях Карицкого Кассель говорит, что он бывал часто только во время приезда родителей Дмитриевой из деревни, а без них не бывал по целым неделям, во время же болезни Дмитриевой и совсем не ездил. Слышали мы от нее также и про связь Дмитриевой с доктором Правдиным и каким-то кондуктором, но о связях этих в продолжение целого заседания никто из свидетелей не заикнулся и полусловом. Наконец, мы слышали от Кассель, что Дмитриева за все ее беспокойства и хлопоты подарила ей всего только одно платье. Таким образом, показание г-жи Кассель направлено решительно против всех подсудимых. Во-первых, она набрасывает тень на Карицкого, который, по ее словам, у Дмитриевой бывал очень часто. Сапожков, по ее показанию, очевидно, знал, что преступление совершено Битным-Шляхто. Дюзинг, опять по ее словам, положительно знал об этом, потому что прямо сказал: «После этого я никогда к ней не поеду». И затем оказывается, что и она все это знала, но никому об этом не доносила. Но в этом она себя виновной не признает, она говорит: я виновна в том, что подбросила мертвого ребенка. Показание г. Карицкого заключается в том, что все, что здесь говорится, есть чистейшая клевета на него. Возражая на то, будто бы он подбросил ребенка, он говорит, что если бы взялся за это, то никогда не положил бы ребенка на мосту, а бросил бы его под мост. Но, по моему мнению, именно этого он никогда бы не сделал, потому что ночью несравненно удобнее оставить ребенка на мосту, чем спускаться под мост и тем обращать на себя внимание первого прохожего, будочника или ночного сторожа. Карицкий постоянно ссылался на предварительное следствие, отыскивая там какую-то опору для своего оправдания, но каждый раз был пре-{27}дупреждаем председателем, разъяснявшим ему закон, запрещающий ссылаться на показания, данные на предварительном следствии. Я, со своей стороны, глубоко сожалею о том, что не могу открыть перед вами этого предварительного следствия, на котором г. Карицким давались совсем другие показания. Что касается до показаний г-жи Дмитриевой, то о них я буду говорить после; теперь я позволю себе сделать оценку некоторых свидетельских показаний. Начну с показания г. Галича. По совести говоря, я в первый раз в продолжение всей службы встречаю такого свидетеля. Не говоря уже о том, что этот человек на предварительном следствии дал четыре разных показания, прочитанные здесь на суде, мы целый день допрашивали его, чтобы добиться от него, когда была совершена кража, но, несмотря на усилия защитников и мои собственные, вопрос этот так и остался не разъясненным. Обыкновенно люди помнят несравненно лучше о том, что случилось недавно, но у г. Галича это выходит наоборот. Сначала он все забыл, затем, чем более время совершения кражи отдалялось, он все более и более припоминал. Сначала у него украл человек в деревне, в то время, когда он был в Липецке, а через два с половиной года он утверждает, что деньги должны были у него пропасть в Липецке, а не в деревне. Напрасно он уверял нас здесь, что сам заведует своим хозяйством, я сильно в этом сомневаюсь. При той системе управления имуществом, которую он себе усвоил, нет ничего удивительного, что у него украли сорок тысяч. Что касается до его показаний на суде и следствии, то я должен предположить одно из двух: или, что, давая их, он находился в состоянии ненормальном, или же показывал по чьей-нибудь программе.

Господин Дюзинг пригласил сюда в качестве свидетеля врача Фелюшина. Я не знаю, зачем этот свидетель был вызван, но знаю, что он показал. Он говорил только, что они с Дюзингом были приглашены к г-же Дмитриевой на консилиум, приехали, подошли к ней, наклонились, пощупали пульс, затем подвязали колокольчик и потихоньку уехали. Господин Карицкий вызвал сюда смотрителя тюремного замка Морозова. Цель вызова этого свидетеля понятна: он должен был опровергнуть показание г-жи Дмитриевой о свидании с нею Карицкого в тюремном замке, но свидетель оказался уже слишком усердным — он показал, что вовсе не знает, кто такой г. Карицкий. Я спрашиваю вас: может ли это быть, чтобы смотритель тюремного замка не знал воинского начальника рязанской караульной команды. Вы слышали, как на предварительном следствии этот свидетель показывал, что все вещи выдаются арестантам из цейхгауза и что Дмитриеву он туда не впускал. Здесь он дал новое показание, которого я даже вовсе не понимаю, до такой степени оно бессвязно. Он говорил, что арестантские вещи сохраняются в порядке, на каждой имеется особый ярлык и выдаются они арестантам из конторы, когда арестантов немного, а когда, напротив, они являются за получением толпой, тогда их ведут в цейхгауз и предоставляют им самим разбирать вещи. Подобного рода объяснение бросает тень и на все остальное его показание. Вам известно самим, что если губернскому воинскому начальнику угодно добиться свидания с арестантами, то достигнуть этого не представляется никаких особых затруднений: стоит только сказать одно слово смотрителю тюремного замка, а г. Морозов {28} под присягою показывает, что ему ничего будто бы не было известно о свидании Карицкого с Дмитриевой. Но мне кажется, нет основания не верить Соколову — человеку, занимающему почтенную должность нотариуса, известному своею деятельностью всему городу,— который, также под присягою, показал, что сам Карицкий домогался видеться тайно с Дмитриевой, и что если Морозов на то не соглашался, то только из боязни прокурорского надзора. Кроме Морозова, г. Карицкий выставил здесь еще трех свидетелей в удостоверение того, что губернский воинский начальник ни на одну минуту не может отлучиться из города без разрешения высшей власти и без того, чтобы не сдать штаб-офицеру исправление своей должности на время своей отлучки. Может быть, оно и действительно так быть должно, но я сомневаюсь в том, чтоб это требование всегда исполнялось с такою точностью, потому что сам Карицкий говорил здесь, что, отправляясь для инспектирования войск, расположенных в губернии, он заезжал к разным знакомым и гостил у них, не доводя о том до сведения начальства. Таким образом, все эти удостоверения клонятся к тому, чтобы доказать, что г. Карицкий не мог ездить с г-жой Дмитриевой в Москву. Но мне кажется, что живя в губернском городе, от которого в обе стороны идут железные дороги, вовсе нетрудно на день, на два и даже более незаметно отлучиться из города без разрешения высшего начальства и без соблюдения других формальностей. На мои расспросы эти свидетели показали, что занимаются докладом губернскому воинскому начальнику дел судных, а между тем ни один из них не мог указать мне закона, на основании которого г. Карицкому было выдано прочтенное здесь свидетельство о том, что он в известное время не отлучался в Москву без разрешения начальства. Затем все эти свидетели уклонялись отвечать на один вопрос, а именно: когда поступило к воинскому начальнику следственное дело о растрате казенных контрамарок; из их ответов можно было заключить, что дело это как будто никогда не поступало в канцелярию воинского начальника и что даже ни одной бумаги по этому делу не было написано. Защитник г. Карицкого успел заявить вчерашний день о показании некоего Клоповского, прислуживавшего г. Карицкому в то время, когда он гостил у Галича. Хотя это показание дано на предварительном следствии и потому не могло быть вчера прочтено, но так как на него сослался уже г. Плевако, то я позволю себе объяснить, в чем состояло это показание, которому как обвинительная власть, так и защита не придавали особого значения, вследствие чего свидетель, давший его, и не был вызван в суд. Свидетель этот показал, что г. Карицкий ночевал в кабинете, в котором стояли три кровати. В этом ничего нет особенного, потому что у Галича, кроме Карицкого, было много гостей, но дело в том, что сам Галич склоняется более к тому, что Карицкий ночевал один, и я нахожу это очень естественным, во-первых, потому что Карицкий был лицом уважаемым в этом семействе, и, наконец, лицом высокопоставленным, что, хотя в кабинете и стояло три кровати, но едва ли, желая доставить ему спокойствие, хозяин положил бы в одной с ним комнате еще двух соседей.

Далее я обращаю ваше внимание на показание врача Модестова, вызванного г. Карицким для удостоверения того, что Дмитриева будто бы притворя-{29}лась, уверяя окружающих, что кашляет кровью. Я не вижу, каким образом показание это может служить во вред или в пользу г-жи Дмитриевой, и не придаю этому факту никакого особенного значения; я жду тех выводов, которые сделает из него защита, теперь уже замечу только, что показание врача Модестова опровергается показаниями других свидетелей. Он говорит, во-первых, что кровотечение у Дмитриевой было обильно, и, во-вторых, что печенки крови, которые он вынул у нее изо рта, были снаружи теплы, а внутри холодны; из этого должно заключить, что г-жа Дмитриева клала себе в рот какие-нибудь посторонние печенки крови. Но г. Стародубский, врач, бывший вместе с ним у Дмитриевой, ничего подобного не заметил и никакого сомнения в том, что кровь идет из легких, не заявлял; напротив, он показал, что еще в 1865 и 1866 годах лечил Дмитриеву от кровохарканья, обильное количество которого его нисколько не удивляло, так как бывают кровохарканья, от которых умирают. Стародубский никаких пиявок, о которых говорил Модестов, у Дмитриевой не видал; не видала их также и горничная ее, Марья Царькова, и, хотя г. Модестов показал здесь, что видел у цирюльника присланного к нему за пиявками от г-жи Дмитриевой мальчика лет 18, но из показания Гурковской и Царьковой оказалось, что у Дмитриевой мальчика таких лет никогда в услужении не было. Далее г. Модестов показал еще, что в 1868 году у г-жи Дмитриевой он часто виделся с г-жою Карицкою, но из показаний г-жи Дмитриевой и самого Карицкого видно, что жена его уехала в последних числах сентября месяца 1867 года; следовательно, в 1868 году Модестов никак не мог видеть г-жу Карицкую у Дмитриевой, а в 1867 году, по его показанию, он был у Дмитриевой всего только два раза, и если предположить, что он оба раза заставал там г-жу Карицкую, то и тогда нельзя сказать, чтобы он ее очень часто видел. Таким образом, во всем этом показании, переданном мною дословно, нет ни одной доли правды. Единственное, что в нем достоверно, это то, что г-жа Дмитриева просила его показать ее помешанною. Это весьма вероятно, потому что около этого времени обнаружилась кража, и чтобы ускользнуть от преследования судебной власти, г-жа Дмитриева, с общего согласия родственников, действительно могла просить его об этом. Если это показание и не подтверждено фактами, то все-таки оно обладает значительною долею вероятия.

Со стороны г. Сапожкова был вызван свидетель Стабников. Показанием своим этот свидетель обличает сам себя. По его словам, Кассель, которой он прежде не знал, зайдя к нему на страстной неделе в среду, от вечерен, начала рассказывать о том, что была очевидицей этого дела; далее она открыла ему, что г-жа Дмитриева подговаривала ее показать не так, как было на самом деле; в заключение г-жа Кассель отдала ему, свидетелю Стабникову, ту записку г-жи Дмитриевой, которая была предъявлена на суде. Выслушав эту повесть, говорит Стабников, он почувствовал сильное желание пойти и рассказать все это прокурору, но вместо этого отправился в Варшаву, поручив жене, чтобы она строго наблюдала за Кассель и не потеряла записки, отданной ей на сохранение. Показание это, не говоря уже о том, что оно указывает на прямое желание г. Стабникова молчать о том преступлении, о котором ему {30} заявила Кассель, само по себе очень странно, странно по неправдоподобности событий, им переданных. Возможное ли дело, чтобы Кассель, зайдя в первый раз в дом незнакомого ей человека, ни с того, ни с сего стала ему рассказывать о том, что она была очевидицей преступления? Тут естественно возникают такие предположения: или г-жа Кассель, которая публично заявила здесь о своей правдивости словами: «Могу ли я говорить неправду», находилась в это время в ненормальном состоянии, или же она была подслушана Стабниковым, который также, во имя правды, готов молчать о чем угодно. Но во всяком случае, вероятно, были какие-нибудь особенные причины вызова в суд г. Стабникова, несмотря на то, что он не был спрошен на предварительном следствии. При этом произошло странное явление, на которое все, вероятно, обратили внимание. Защитник г-жи Кассель по поводу этих показаний представляет записку, которая прямо уличает его клиентку в недонесении и оправдывает г. Карицкого! Странно и то, что записка эта, по-видимому, имея то значение, которое старались ей придать здесь на суде, не была предъявлена на предварительном следствии. Очевидно, что здесь рассчитывали на особого рода неожиданность и этой неожиданностью хотели придать записке то значение, которого она на самом деле не имеет. Если мы примем во внимание объяснение, данное г-жой Дмитриевой на суде по поводу этой записки, а именно, что она, из любви к Карицкому и по усиленным его просьбам, написала ее, что смотритель Морозов возил эту записку к Карицкому и, возвратясь от него, сжег какие-то лоскутки, и что г-же Дмитриевой ничего не стоило купить у Кассель за 5 рублей эту записку,— то последняя совершенно потеряет в ваших глазах то значение, которое силятся придать ей лица, ее представившие. Но несмотря на все это, несмотря на то, что я с первого взгляда усомнился в тождественности почерка этой записки с почерком г-жи Дмитриевой, последняя открыто признала, что действительно эта записка писана ею. При разборе этой записки, мне кажется, несостоятельность ее становится особенно очевидной, если принять в соображение, что этот документ был представлен в суд тотчас после того, как г. председатель объявил предостережение защитнику Кассель за то, что он позволял себе входить в комнату г. Карицкого. Этим исчерпывается вся суть свидетельских показаний.

Обращаюсь теперь к показаниям г-жи Дмитриевой. Прежде всего я обращу ваше внимание на те условия, при которых было дано это показание. Г-жа Дмитриева первоначально признала себя виновною в краже и вследствие этого была заключена в острог, хотя она в сущности и не сознавала себя виновною в этом преступлении, а приняла его на себя по просьбе Карицкого, который обещал затушить это дело. Понятно, что в остроге она образумилась. До тех пор, находясь на свободе, пользуясь более или менее удовольствиями жизни, любя Карицкого и продолжая иметь с ним свидания, Дмитриева не задумывалась над преступлением, которое за год пред этим совершила. Но оставшись в тюрьме, наедине со своею совестью, она поняла все значение своего поступка, решилась рассказать следователю все чистосердечно и с этой целью вызвала его к себе. Прежде всего достоинство этого показания заключается в том, что оно внушено ей не кем-нибудь посторонним, а сделано ею доброволь-{31}но. Заметьте, что Дмитриева обвинялась только в краже и могла совершенно молчать о произведении выкидыша; это последнее преступление было известно только тем, которые участвовали в нем и которые, конечно, хранили бы его в глубокой тайне; к тому же, раскрыв его, она не могла не знать, что обвиняла себя в преступлении, несравненно более важном, чем то, в котором она первоначально обвинялась. Поддерживать обвинение в краже довольно трудно даже в настоящее время. Все обстоятельства, взятые вместе, убеждают меня что сознание Дмитриевой вполне искренно и, кроме того, вполне правдоподобно, что оно во многом подтверждается обстоятельствами дела и притом указывает еще на тот факт, который никакими свидетельскими показаниями доказать нельзя. Карицкий заявил предположение, что Дмитриева дала такое показание по чьему-либо подговору, и, мне кажется, намекнул этим на товарища прокурора Костылева и на мужа подсудимой.

Вы слышали, господа присяжные, показания обоих супругов. Оба они резко выдавались из ряда прочих и не могли не обратить на себя вашего особенного внимания. Ни сбивчивости, ни противоречия в них не было, ничего такого, что могло бы набросить на них хоть тень подозрения в ложности. Повторяю, Дмитриева дала свое показание совершенно добровольно и только по совету Костылева. Когда она сказала ему, что желает открыть настоящее преступление что показание ее о краже денег ложно, и что вина ее состоит лишь в том, что она продавала эти билеты и подписывалась чужим именем, Костылев видел, что она обманута и, очень естественно, поступил так, как поступил бы всякий порядочный человек на его месте, то есть посоветовал сказать истину. А показание мужа Дмитриевой! Оно не могло не произвести на вас потрясающего впечатления. Вы видели пред собой человека обманутого, брошенного женой, разлученного с детьми. Но все зло, сделанное ему, он ей простил. Дмитриева зато при первом свидании с мужем, по его словам, сделала такое искреннее сознание, которому нельзя не верить. Слова Карицкого, что Дмитриев клевещет на него, вам, вероятно, показались странными. По какому поводу брошена была им тень на этого свидетеля, не знаю; я читал от слова до слова все предварительное следствие и ни в одном месте не нашел повода, который давал бы право Карицкому заподозрить Дмитриева в клевете против него. Притом же возьмите во внимание, что Дмитриев, чего не отвергает и сам Карицкий, находился в хороших отношениях с ним и с его женою, по крайней мере, ни Карицкий, ни один из свидетелей не указал на то, чтобы между ними были неприятности.

Да, я еще забыл упомянуть об одном обстоятельстве, именно о показании г-жи Дмитриевой относительно тех денег, которые взял у нее г. Карицкий. Она говорит, что он взял у нее восемь тысяч и не отдал ей этих денег, но что, когда она уже находилась в тюремном замке, он предложил ей обратно часть их, именно четыре тысячи, под тем условием, чтобы она отдала ему записки, но так как она не соглашалась на это, то он вовсе не отдал ей денег. Кроме этого, г. Карицкий неоднократно закладывал в банк ее билеты, и когда нужно было давать ему деньги, она никогда не сомневалась, что получит их обратно. Стало быть, какой же мог быть у нее повод, кроме Карицкого, клеветать еще {32} на Сапожкова, Дюзинга и Кассель? Эти люди совершенно ей посторонние, как, например, Дюзинг, бывавший у нее редко. Что же это такое? Для чего это делалось? Что деньги были украдены у Галича — это было дознано, но зачем же ей было открывать второе преступление? Ей было совершенно достаточно оклеветать Карицкого только в первом, чтобы погубить навсегда его доброе имя, если только ей этого хотелось. Но, затем, нельзя не согласиться и с тем, что показания ее подтвердились во многом. Итак, неужели она для этой цели подкупила и свидетелей? Но прежде чем утверждать это, надо предварительно исчислить, какую сумму она могла израсходовать на это, и необходимо предположить, судя по количеству и качеству свидетелей, сумма эта должна выйти немаловажной. Обстоятельства дела, как их рассказала г-жа Дмитриева, происходили таким образом. Разъехавшись с мужем и встретившись с Карицким, она полюбила его и вскоре вступила с ним в связь. Существование этой связи отвергается Карицким, но мне кажется, что нет возможности сомневаться в ее действительности. Мы видим, что они находились в самых близких отношениях; это не отвергает и сам Карицкий. Он говорит, что все было к ее услугам, и что, когда она приезжала к нему в дом, то могла распоряжаться в нем, как бы он сам лично или его жена. Мы видим, что он не только услуживал ей экипажами, лошадьми и поварами, но даже во время болезни ее в сентябре 1867 года, когда производился выкидыш и когда, следовательно, присутствие посторонней прислуги было неудобно, он присылал к ней своих солдат. Солдаты были не какие-нибудь бессрочно-отпускные, а состоявшие на действительной службе, что ясно видно из показаний Марьи Царьковой о портупеях и штыках, которых у бессрочно отпускных никогда не бывает, а тем более тогда, когда они поступают куда-нибудь в услужение. Из показаний Царьковой видно также, что когда Карицкий заезжал к Дмитриевой, то подолгу у нее сидел. Ночевал ли он там, она этого не утверждает; она показывает, что очень вероятно, что ее на это время отсылали ночевать к матери, а дежурить оставалась Кассель, которая на другое утро попрекала ее, что «вот тебе легко, а я целую ночь дежурила, потому что был Карицкий». Еще есть один небольшой факт, который, сколько мне помнится, Карицкий отрицает. Это письмо Дмитриевой к нему, в котором она упоминает о цепочке, посланной ему в подарок. Эту близость отношений Карицкий объясняет родством его с Дмитриевой, но родство это состоит в том, что он, сколько я помню, приходится двоюродным племянником жены ее дяди. Такое родство едва ли даст право на столь близкие отношения, какие между ними существовали.

Находясь в постоянной связи с Карицким, Дмитриева сделалась от него беременною. Он начал склонять ее произвести выкидыш, на что она и согласилась. Но какие же, спросите вы, могли быть у Карицкого побуждения склонять Дмитриеву к совершению такого преступления? Объяснение найти нетрудно. Из показания мужа Дмитриевой видно, что у отца ее было порядочное состояние, так что на ее долю могло прийтись примерно тысяч 25. Между тем, по словам Дмитриевой, жена Карицкого была ему почти постороннею женщиной, и этому можно верить, так как еще в 1867 году она уехала от него в Одессу. Таким образом, ввиду холодных отношений к своей жене, с одной стороны, и {33} ввиду привязанности к нему Дмитриевой, с другой, Карицкий мог рассчитывать, что воспользуется ее состоянием, и такой расчет его вполне понятен. Ввиду всех этих обстоятельств, а также и того, что мать и отец Дмитриевой, по-видимому, люди строгие, могли бы весьма легко лишить ее всего наследства, если бы заметили ее беременность, ничего нет мудреного, что Карицкий стал уговаривать Дмитриеву скрыть свою беременность. По-видимому, это можно было бы сделать гораздо проще, посоветовав ей отправиться в Москву и там, в Воспитательном доме, разрешиться от бремени, но мы видели из показания свидетелей, что мать ее должна была приехать туда же, следовательно, могла ее там разыскать. Таким образом, Дмитриева не имела другого средства скрыть свою беременность как произведением выкидыша. По показаниям Дмитриевой, Карицкий с этой целью давал ей сначала янтарные капли; затем уговорил Дюзинга, который, впрочем, сказал, что он в этом деле не очень опытен, и обещал приискать другого врача. Вследствие этого произошла переписка между ним и Сапожковым, о которой я скажу впоследствии, но так как Сапожков обнаружил колебание пред таким преступлением, а между тем настала необходимость произвести выкидыш как можно скорее, потому что со дня на день ждали приезда матери, то оказалось нужным прибегнуть к какому-нибудь решительному средству. В Сапожкове, в его готовности или его умении сомневались, приглашать же еще кого-нибудь было безрассудством: чем более лиц узнало бы об этом деле, тем скорее оно могло бы обнаружиться. Вот единственно, что могло понудить Карицкого взять на себя такую роль. Мне кажется, что если бы эту операцию совершил врач, то, конечно, совершил бы ее искуснее. Мы слышали, что после того, как Карицкий проколол Дмитриевой околоплодный пузырь, у нее прошли воды и показалась кровь. По объяснению экспертов, это могло случиться лишь оттого, что, вводя зонд, он повредил ей при этом какую-нибудь из близлежащих частей или же саму матку. Понятно, что врач произвел бы эту операцию без таких последствий. Несовершенство операции указывает, по моему мнению, на не совсем искусную докторскую руку, которая ее делала. А что операция могла быть произведена не врачом, об этом положительно удостоверил здесь эксперт и многие другие доктора. Тем более операция эта нетрудна для такого человека, который знает, как нужно ввести зонд. Дмитриева же показала, что Карицкому объясняли способ введения и она, и Сапожков. Затем Дмитриева заболевает и во время болезни начинает бредить; в бреду она высказывает намеки на совершение этого преступления. По словам ее матери, она кричала в бреду: «Больно, пузырь прорвал! Николай Никитич, ты весь в крови, сними саблю!» Этот крик вырывался у нее несколько раз, и каждый раз она называет виновника своих страданий Николаем Никитичем. По мнению Карицкого, любовница в бреду не называла бы его Николаем Никитичем. Но дело в том, что не только любовница, но и жена сплошь и рядом называет своего мужа по имени и отчеству, и из этого вовсе не следует, чтоб они находились в холодных между собой отношениях. Это просто делается по привычке, без всякого намерения, не отдавая себе в том отчета. Вероятно, и Карицкий не раз называл Дмитриеву Верой Павловной. Но если этот бред относится не к нему, то странно, {34} почему всякий раз упоминалось его имя? Почему в таком случае назван не настоящий виновник, а постороннее лицо? Всякий согласится с тем, что если человек находится в горячке, то его нельзя заподозрить, чтобы он стал кого-либо оговаривать; для оговора нужно сознание, а в бреду человек находится в бессознательном состоянии. Совершенное преступление еще более связало Дмитриеву и Карицкого, если не в смысле привязанности, то во имя необходимости для обоих молчать о нем.

Так прошел 1867 год. В следующем 1868 году Дмитриева вторично сделалась беременною от Карицкого; в этом же году случилась кража денег у Галича. Карицкий предан был суду по обвинению в совершении этой кражи на том основании, что ночевал один именно в том кабинете, откуда эти деньги пропали. Из показания Дмитриевой обнаружилось, что украденные билеты, с которыми она попалась, вследствие чего и было обнаружено дело, были получены ею от Карицкого. Но какие могли быть побуждения у этого последнего, чтобы совершить кражу? Дмитриева объясняет, что во второй половине 1868 года ему понадобились деньги на покрытие значительного недостатка в казенных контрамарках, обнаруженного в управлении его как воинского начальника. Хотя здесь и было показано, что пропало этих контрамарок только 50 штук, всего на 37 рублей 50 коп., так как каждая из них стоит 75 коп., но я скорее верю показанию Дмитриевой, по словам которой пропало их на сумму около полутора тысяч. И в самом деле, если бы их было растрачено на такую ничтожную сумму, как 37 рублей, то, вероятно, такая пропажа никогда бы и не обнаружилась. Первый делопроизводитель предпочел бы, конечно, скорее вложить свои 37 рублей, чтобы не попасть под уголовное следствие. Не так бывает, когда сумма растраты значительна. Тут и высокопоставленному лицу приходится задуматься над тем, где достать денег в данный момент, если у него нет знакомого, у которого он мог бы занять. В 1868 году, в апреле месяце, дело об этой пропаже было передано от судебного следователя воинскому начальнику. Если бы нам здесь сказали, что виновник ее был обнаружен, предан суду и понес наказание, то, конечно, этот факт не имел бы для нас по отношению к настоящему делу никакого значения. Но судьба этого дела не разъяснилась, и о дальнейшем движении его нам, конечно, неизвестно. Понятно, что единственная возможность потушить его и отвлечь от себя неприятность — так как на всякого начальника открывшиеся в подведомом ему управлении беспорядки набрасывают неблаговидную тень, в особенности, когда обнаруживается растрата денежных сумм,— состояла в том, чтобы внести эти деньги. Карицкому очень хорошо было известно положение Галича, с которым он был близко знаком, и, вероятно, сам Галич не раз рассказывал ему о своих средствах и, может быть, упоминал даже о том, где у него хранятся деньги. При этом у Карицкого весьма легко могла родиться мысль совершить кражу. Что кража эта была совершена не в дороге, как показывает Галич, в этом можно убедиться из его же собственного первоначального показания, в котором он говорит, что заподозрил в этой краже человека, остававшегося в деревне. Здесь же, на суде, он категорично утверждает, что кража совершена в Липецке. Но почему же в таком случае, возвратившись из Липецка в деревню, [35] он заподозрил в ней человека, остававшегося в его усадьбе? До тех пор, пока Галич не объяснит этих противоречий, которыми преисполнены его показания, я не могу придавать им ни малейшего значения и никакой веры. В показаниях Дмитриевой есть одно относящееся сюда обстоятельство: она говорит, что еще перед именинами тетки, то есть в июле месяце, когда она находилась в деревне у своего отца, сестра Карицкого писала туда к ней, что Карицкому нужны деньги и что он хочет поручить ей разменять несколько билетов; следовательно, украденные у Галича билеты были уже у Карицкого еще до именин г-жи Галич.

Дмитриева говорит затем, что Карицкий дал ей четыре билета перед отъездом в Ряжск. На первый взгляд представляется странным, зачем ей нужно было ехать в Ряжск, чтобы менять билеты. Но эта странность легко объясняется тем, что для Дмитриевой гораздо рискованнее было менять билеты в Рязани, нежели в другом каком-либо городе. Если в Ряжске явилось у Морозова сомнение потому только, что он купил эти билеты у барыни приезжей, то тем легче было возбудить это сомнение в Рязани, где Дмитриеву знала гораздо большая масса людей. Здесь ей нельзя было бы пройти одною улицей города без того, чтобы не быть замеченною кем-либо из знающих ее, и, коль скор<

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...