Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

IX. Соединенные Штаты глазами антрополога




Предположим, что через пятьсот лет археологам придется раскапывать остатки поселений различной площади в Европе, Америке, Австралии и других регионах. Они пришли бы к правильному заключению, что американская культура была таким вариантом общемировой культуры, чьим отличительным признаком было высокое развитие технических приспособлений и, особенно, степень их доступности любому человеку. Тщательные исследования дистрибуции и диффузии показали бы, что основы этой цивилизации сформировались в Северной Америке, Западной Азии и Европе. Однако проницательный археолог заключил бы, что американская культура двадцатого века уже не была колониальной. Он увидел бы, что особые условия природного окружения Соединенных Штатов ощутимо проявили себя в основе американской культурной ткани и что масштабная культурная гибридизация и национальные изобретения способствовали появлению новой текстуры и новых узоров этой ткани.

К сожалению, социальный антрополог 1948 года не может много добавить к этой картине и пребывает в поле указанных фактов. Антропологическое изучение американских сообществ было начато книгами «Мидлтаун» (1928 г.) и «Мидлтаун в переходный период» (1937 г.). С тех пор у нас появилась серия монографий о «Городе Янки», две книги о «Южном городе», краткие очерки Департамента сельского хозяйства о шести разных сообществах, популярная книга Маргарет Мид «Держите порох сухим» и еще несколько разрозненных публикаций. Совсем недавно Уорнер и Ха-

вигхерст опубликовали исследования классовой структуры и образования под названием «Кто должен быть образованным?» Вальтер Гольдшмидт выпустил в свет доклад о сельском хозяйстве в Калифорнии «Как вы сеете»; также в последнее время стали появляться публикации о среднезападном городе: «Джоунсвиль, США». Но это — все же мелочи по сравнению с бесчисленными томами, опубликованными по истории, государственному устройству, географии и экономике Соединенных Штатов. О культуре последних в антропологическом смысле мы знаем меньше, чем о культуре эскимосов. До сих пор эта книга основывалась на тщательно обработанных данных и теории, подтвердившей свою способность предсказывать. При работе с американской культурой приходится прибегать к анализу, не намного отличающемуся от импрессионизма. Учитывая малое количество полевых исследований, мы сталкиваемся с особой опасностью представить американскую культуру такой, какой она была, а не какая она есть. Тем не менее, очерк характерных способов мышления и ценностей может немного помочь нам понять самих себя и, таким образом, лучше понять другие народы. Можно собрать точки соприкосновения различных антропологических исследований, построенных на личных впечатлениях внимательных наблюдателей из Европы и Азии. Эта цивилизация бизнеса — не военная, не церковная, не ученая. Краткость нашей истории привела к господству экономики, так же как и к упору на потенциальное в противоположность действительному. Имея недостаточную традицию глубоко укорененной культурной модели и высокого уровня жизни, американские обычаи быстро изменились под воздействием автомобилей, радио и кинематографа. Существует так много характерных черт этой культуры, которые столь очевидны, что не требуется дополнительных свидетельств: любовь к физическому комфорту, культ чистого тела, финансовый капитализм. Отдельные ценности, такие как принцип честной игры (fair play) и терпимость, будучи общепринятыми, тем не менее скорее представляют

собой модификации британского наследия, а не черты, присущие именно американцам. Эта глава, однако, будет посвящена не утомительному перечислению всех таких черт, а мы выберем лишь некоторые из них, связанные между собой и наилучшим образом демонстрирующие лежащую в их основе организацию культуры.

Американскую культуру называют культурой парадоксов. Тем не менее, национальная рекламная и кинематографическая индустрия была бы невозможна, если бы отсутствовал определенный язык, на котором можно обратиться к большому числу людей с тем, чтобы привлечь их интерес. Несмотря на то, что региональные, экономические и религиозные различия имеют большое значение в некоторых отношениях, существуют определенные черты, которые превосходят все эти различия. Некоторые жизненные цели, отношения к чему-либо, как правило, разделяются американцами всех регионов и социальных классов.

Начнем с банального: даже самые жестокие критики Соединенных Штатов признают за нами материальную щедрость. Несмотря на романтическую «незаинтересованности общественным духом», большинство американцев открыты и искренне великодушны. Порой, правда, американский гуманизм связан с духом миссионерства: стремлением помогать другим, меняя весь мир по американской модели.

Наверное, никакое другое огромное общество не имеет таких столь обобщенных обычаев смеха. В более старых цивилизациях, как правило, шутки целиком понимались и ценились только в рамках определенной классовой или региональной группы. Впрочем, правда, что изощренный юмор «Нью-Йоркера» несколько отличается от дешевого фарса популярных радиопрограмм. Но наиболее распространенные шутки понятны всем американцам. Некоторые самые общие характеристики этого связаны с культом среднего человека. Никто не может быть столь великим, что над ним нельзя посмеяться. Юмор — одна из важнейших санкций американской культуры. По всей вероятности, насмешки над

Гитлером сделали больше, чем вся рациональная критика нацистской идеологии, для того, чтобы человек с улицы стал презирать нацизм.

Все туристы из Европы поражаются американским отношением к женщинам. Обычно они говорят, что «американцы испортили своих женщин», или что «в Америке властвуют юбки». Правда гораздо сложнее. С одной стороны, понятно, что огромное количество женщин в привилегированном экономическом положении освобождены от тяжелой и неинтересной домашней работы при помощи всевозможной бытовой техники, особенно после того, как их дети начинают ходить в школу. Большое количество свободного времени этих женщин уходит на посещение клубов и «культурных организаций», общественную деятельность, нездоровую привязанность к своим детям и другую в большей или меньшей степени невротическую активность. Так же справедливо и то, что многие американские мужчины настолько заняты стремлением к своим целям, что перекладывают воспитание детей на своих жен. Ответственность американских женщин за моральные и культурные вопросы огромна. С другой стороны, слишком часто забывают, что в 1940 году 26 из 100 женщин, находящихся в работоспособном возрасте, работали вне дома, и что почти каждая девушка, окончившая школу, имеет некоторый опыт работы. В культуре, где «престиж» — это все, мы посчитали необходимым установить День Матери как символическое искупление недостатка внимания, как правило, уделяемого домашним обязанностям.

Год назад я был в Японии; многие японцы разных классов жаловались мне, что им трудно понять американскую демократию; казалось, что американцам не хватает ясной идеологии, которую они могли бы передать другим. Японцы приводили в пример русских, которые могли сразу дать связный ответ относительно того, во что они верят. Некоторые американцы замечали, что пятицентовая идеология нужна США чуть больше, чем пятицентовая сигара. Та ясная идеология, которую мы сейчас имеем, в значительной степени

исходит из политического радикализма конца восемнадцатого века. Мы повторяем старые слова, и некоторые идеи сейчас живы так же, как и тогда. Но многое из этой доктрины устарело, и новая скрытая идеология, врожденная нашему способу восприятия и привычкам, ждет своего популярного выражения.

Особенно после того, как прекрасные вильсоновские замечания о первой мировой войне совершенно лишили американцев иллюзий, они стали скромны в выражении своих глубочайших убеждений и циничны в выражениях по поводу разглагольствований о четвертом июля. Но преданность американскому пути все же не стала менее страстной. Достоверно известно, что летчики, принимавшие наркотики в курсе психотерапии во время последней войны, свободно говорили не только о своих личных эмоциональных проблемах, но могли рассказать и о идеологических причинах, побудивших Америку принять участие в войне.

Модель скрытого американского кредо, кажется, включает следующие повторяющиеся элементы: веру в рациональное, потребность в моралистической рационализации, оптимистическое убеждение, что разумные усилия «идут в счет», романтический индивидуализм и культ простого человека, высокую оценку перемен, обычно именуемых «прогрессом», сознательное стремление к удовольствиям.

Мистические и сверхъестественные темы составляют малую часть американской жизни. Наше восхваление науки и наша вера в то, что может быть постигнуто посредством образования, являются двумя главными аспектами общего убеждения о том, что постоянные гуманистические усилия, реализованные в серии реформ, сделают мир лучше. Мы намереваемся и дальше верить, что разум и мораль должны совпадать. Фатализм в основном отвергается, и даже всеприятие чуждо нашему духу, хотя эти концепции соответствуют христианской доктрине.

Доминанта американской политической философии состоит в том, что простой человек должен думать и действо-

вать рационально. Те же посылки очевидны в общепринятых суждениях о родительской ответственности. Если человек самостоятелен и «не испорчен дурной компанией», он будет разумным. Если ребенок не вырастает хорошим, мать или оба родителя обычно обвиняют себя или объясняют неудачи «плохой кровью», как будто действие, руководимое разумом, всегда может само по себе приводить к формированию «правильных» детей при адекватном биологическом наследии.

Хотя многие американцы в некотором смысле глубоко нерелигиозны, обычно они нуждаются в моральной оценке своих личных и общенациональных действий. Никакие стереотипные выражения так не свойственны американцам, как «давайте попробуем», «делай что-нибудь», «что-то с этим еще можно сделать». Хотя в тридцатые годы было широко распространено обесценивание настоящего и будущего, и хотя апатия и пессимизм в отношении ядерного оружия и других международных проблем занимают важное место в современном сознании нации, главная американская идея — вопреки перспективе других культур, — что в этом мире усилия вознаграждаются. Недавнее изучение общественного мнения показало, что только тридцать два процента американцев обеспокоены своей собственной социальной безопасностью.

Бесчисленные европейские наблюдатели поражались «энтузиазму» как типичному американскому качеству. Во время войны армейские аналитики часто замечали, что англичане лучше в удержании позиции, а американцы — в ее захвате. Как отметила Маргарет Мид, англичане справляются с проблемой, а американцы начинают со стартовой черты и строят все заново.

Американцы не просто оптимистически верят, что «работа окупается». Их кредо состоит в том, что кто угодно, где угодно в социальной структуре может и должен «стараться». Более того, им нравится думать о мире, контролируемом человеком. Этот взгляд на природу жизни тесно связан

с концепцией места человека в обществе, которая может быть названа «романтическим индивидуализмом».

В англоязычном мире существуют две принципиальные идеологии индивидуализма. Английская ее разновидность (которая может быть связана с именем Кобдена) исходит из капиталистической точки зрения. Американский индивидуализм имеет аграрные корни и может быть связан с именем Джефферсона. До сих пор американцы очень не любят, когда им «говорят, что нужно делать». Социальные роли, обычно осмеиваемые в комических журнальных заметках, — это роли тех, кто покушается на чужую свободу. Это — ловец собак, ленивый чиновник, женщина-карьерист (миссис Джиггс), которая заставляет мужа и семью отказаться от привычных удовольствий. «Мои права» — одно из наиболее распространенных выражений в языке американцев. Это исторически сложившееся отношение к власти постоянно подкрепляется родителями, воспитывающими детей. Сын должен «пойти дальше», чем его отец; ожидается, что в юности он восстанет против отца.

Однако, как показал де Токвиль, американцам скорее присущ интерес к свободе, чем к равенству. Мысль о том, что «я не хуже других», на первый взгляд противоречит стремлению американцев к успеху и личным достижениям в рамках определенной соревновательной системы. Правда, что на верхушке социальной пирамиды в любом случае относительно мало места. Но американская вера в то, что «всегда есть еще один шанс», имеет в своей основе исторические факты социальной мобильности и пластичности (по крайней мере, в прошлом) нашей экономической системы. «Если сначала у тебя ничего не получилось, давай, попробуй еще». Американец также чувствует, что если он не «использует шанс», он может рассчитывать на извиняющие его достижения своих детей.

Американский индивидуализм чрезвычайно ревностно относится к личности. Это отражается в тенденции персонализировать любые достижения — хорошие или плохие.

Американцы предпочитают нападать на людей, а не на результаты. Корпорации персонифицированы. Общественные проекты часто рекламировались как средство борьбы с Демоном Коммунального Хозяйства и как способ улучшить и удешевить сервис.

Чем меньше возможностей, тем больше ценность успеха. «Нельзя окончательно подавить хорошего человека». И, наоборот, неудача — это признание слабости; статус и даже классовые границы определяются на основании утверждений типа «он получил это очень большим трудом» и «он сам виноват, что не получил этого». Такое отношение — так же, как идеализация «крутого парня» и «американца с красной кровью», и страх «оказаться щенком» — вытекает из пуританской этики и американской «эры пионеров». Агрессивные действия и большая мобильность были эффективны в быстро развивающейся стране, и было понятно, что награды — деньги или статус — должны быть высокими.

Поклонение успеху зашло у нас дальше, чем в любой известной культуре, исключая, может быть, только довоенную Японию. Это отражается в бесконечных штампах, типа фраз «улучшая себя», «продвигаясь вперед» и «как продвигаются дела?» Противостояние предложенной Рузвельтом новой налоговой программе, которая ограничила бы чистый доход двадцатью пятью тысячами долларов, подтверждается исполненным глубоких чувств лозунгом «предел — только небо». Но жажда денег есть не просто следствие бесцельного материализма. Деньги — это, прежде всего, символ. Более глубокое соревнование идет за власть и престиж. «Агрессивный» — прилагательное, в американской культуре обозначающее большую похвалу, если имеется в виду характер личности. «Чтобы достичь успеха, надо быть агрессивным». Очевидная грубость агрессивности, как говорит Линд, оправдывается ее отождествлением с общим благом.

Однако существует и голос в защиту агрессивности, и он также вызывает понимание. Соревновательная агрессивность по отношению к себе подобным — не просто испол-

нение роли. Единственный способ достичь безопасности в Америке — быть удачливым. Неудача в «оправдании надежд» воспринимается как глубокая личная неадекватность.

Культ среднего человека, как может показаться, подразумевает осуждение любой выдающейся личности. Правда, конечно, что существует враждебность, направленная на тех, кто стоит выше тебя. Однако, вследствие влияния таких аспектов «романтического индивидуализма», как преклонение перед успехом, типичное отношение к лидерам лучше рассматривать как смешанное чувство. С одной стороны, существуют тенденции агрессивного отношения к вышестоящим, при этом последних низводят до уровня среднего человека. С другой стороны, их успехи доказывают и оправдывают американский тип жизни, стимулируя других к самоидентификации и соревнованию.

Культ среднего человека означает согласие со стандартами сегодняшнего большинства. Для де Токвиля это было «ослаблением личности». Фромм, более современный исследователь, смотревший на американскую жизнь с европейской точки зрения, также находит, что такое согласие подавляет возможность самовыражения. Однако он не был способен понять, что американец, в отличие от европейских провинциалов, не подчиняется культуре автоматически. Американец добровольно и сознательно ищет пути быть таким, как другие люди его пола и возраста, никоим образом не становясь безымянным атомом в социальной молекуле. Напротив, все механизмы общества готовы возвеличивать оригинальную женщину или любое необычное достижение мужчины или женщины, но все же в пределах, одобренных конформистским большинством. «Мисс Америка» и «простая американская мать» широко рекламируются каждый год, но атеист, не скрывающий своих убеждений, независимо от их изящества и строгости, никогда не будет выбран в президенты.

Со всем этим должна быть связана американская преданность подчинившейся стороне. Как указывает Линд, мы превозносим великое и все же идеализируем «маленького

человека». «Борьба» — это характерная для американцев черта, но борьбу американских солдат с системой офицерских привилегий можно понять лишь в контексте американских представлений о равенстве и, особенно, в связи с культом среднего человека. Тот факт, что офицеры имеют большие возможности развлечений и передвижений по сравнению с другими военнослужащими, задевают глубокие чувства американцев. До некоторой степени эти аспекты культа среднего человека несомненно представляет собой убежище для тех, кто не смог «возвыситься», и оправдание зависти в отношении тех, кто это сделать смог.

Благодаря культу среднего человека американцы с легкостью способны к поверхностной интимности в отношениях. Представители любого класса могут найти общий язык, что тяжело для европейцев, чья жизнь в большей степени основана на выученных наизусть образцах семейного порядка, различающегося в разных классах. Однако американская дружба, как правило, случайна и недолговечна.

Благодаря нашей расширяющейся экономике и национальному фольклору, созданному в результате различных исторических происшествий, в Соединенных Штатах как нигде укоренилась вера в «прогресс», присущая девятнадцатому веку. Как показали Лавджой и Боас, «золотой век» для американцев находится скорее в будущем, чем в прошлом. Конечно, в некоторой степени будущее привносится в настоящее планированием покупок, философией «трать, не экономь» и т. д. Но идеи, лежащие в основе этого утверждения, были ясно показаны Карлом Беккером:

«Перенося все совершенное в будущее и отождествляя его с успехами человеческого разума, доктрина прогресса превращает любое нововведение в нечто хорошее и склоняет человека приветствовать изменения как достаточные подтверждения ценности его усилий».

В Америке и Западной Европе, пожалуй, фундаментально различается отношение к конформизму. Американцы

считают, что подчиняться следует только стандартам своей возрастной группы, высоко ценится умение «идти в ногу со временем»; европейцы считают — или считали, — что следует ориентироваться на общество «прошлого», и видят залог безопасности в традиционном поведении, подчинение же современному обществу носит случайный характер и само по себе не ценно. Однако, такое несоответствие в американском радушии должно измениться. Мы гордимся материальными изменениями, но в более общем смысле враждебнее европейцев относимся к изменениям наших социальных институтов (скажем. Конституции или свободы предпринимательской деятельности). В одних ситуациях у англичанина из среднего класса более строгая подчиненность, чем у американского, в других — менее. Американское отношение к переменам делает более серьезным конфликт поколений. Однако последний делает возможными некоторые типы социальных изменений. Как показывает Мид, если дети достигают большего «успеха», чем их родители, то они «лучше».

Американцы открыто заявляют, что развлечения составляют важную часть жизни, и позволяют себе требовать «чего-нибудь нового и волнующего». Следуя этой идеологии, мы создали Голливуд, особый способ жизни в колледже, наши национальные парки и памятники. Лидеры нашей индустрии развлечений — самые оплачиваемые мужчины и женщины в Соединенных Штатах. В 1947 году американцы тратили около двадцати миллиардов долларов на алкогольные напитки, билеты в театр и кино, табак, косметику, ювелирные изделия. Мы тратим на кинематограф столько же, сколько на церкви, и на магазины красоты больше, чем на социальные службы. Однако из-за пуританской традиции «работы ради работы» это увлечение отдыхом и материальными удовольствиями часто сопровождается чувством вины; это другой пример биполярности американской культуры. Принцип удовольствия достигает наибольшего размаха в молодежной культуре. Молодой человек — герой американ-

ской мечты. Девушка, готовая выйти замуж, — путеводная звезда для американского общества.

Мы черпали идеи и ценности из бесчисленных источников. Если взять какую-нибудь одну черту, можно найти подобные ей в десятках других культур, включая примитивные. Например, во время последней войны многие американские солдаты носили магические амулеты, в частности, миниатюрную деревянную свинью, которая якобы нагоняла туманы, успокаивала волнения на море, смягчала наказания или спасала от всевозможных болезней. Но если посмотреть на все предпосылки и отношения в целом, мы увидим особую культурную модель, имеющую свой собственный характер, даже несмотря на то, что это описание слишком кратко, чтобы затронуть все региональные, классовые, этнические и возрастные вариации.

Антропологический взгляд на американский образ жизни не может охватить всех деталей, но, постоянно имея в поле зрения другие культуры, он должен подчеркнуть некоторые важные моменты в распределении света и теней. Такая попытка необходима. Никакое знание русской или китайской культуры не принесет нам пользу при решении интернациональных проблем, пока мы не знаем самих себя. Если мы сможем предсказать собственную реакцию на следующий возможный ход в «шахматной партии» с русскими и будем иметь возможность понять, почему мы поведем себя именно так, мы достигнем существенного уровня самоконтроля и сделаем свои действия более рациональными. В связи с традиционной ассимиляцией иммигрантов и высокомерной гордости за свою культуру, американцам особенно сложно понимать другие культуры.

В перспективе всех других человеческих институтов американскую культуру отличает комбинация следующих характерных черт: сознания различий биологического и культурного происхождения, склонность к технике и благосостоянию, «духа границы», относительно крепкой веры в науку и

образование и относительного безразличия к религии, необычайно незащищенного положения личности, беспокойства из-за несоответствий теории и практики культуры.

«Плавильный котел» — одно из наиболее точных определений Соединенных Штатов. Возможно, большая жизнеспособность американцев, высокий рост и другие свидетельства физического превосходства нового поколения американцев должны быть соотнесены со смешением различных культур и биологического наследия не меньше, чем с пищевыми факторами и особенностями окружающей среды. «Американская баллада» триумфально провозглашает все многообразие нашего происхождения. Газеты времен войны с гордостью упоминали, что Эйзенхауэр — немецкая фамилия, но сам он — американец, что другой генерал нашей армии — индеец, что вообще очень много разных фамилий в американских войсках, на могилах американцев, погибших за океаном. Список всех американцев японского происхождения в вооруженных силах был еще одним свидетельством успеха «американского пути».

Гетерогенность стала одним из организующих принципов американской культуры. Программы Рипли «Хотите — верьте, хотите — нет», «Умный ребенок», «Информацию, пожалуйста» и другие формальные и неформальные образовательные проекты свидетельствуют о том, что американцы ценят разрозненную информацию по частным вопросам и чувствуют, что человек должен быть готов жить в мире, в котором обобщения трудно использовать.

Если посмотреть на культуру как на систему, в которой в основном заимствованные черты составляют схему реакции на ситуационные факторы и органические потребности, мы невольно увидим, что в настоящем положение Америки отчасти сходно с европейской ситуацией, скажем, двенадцатого века. Ведь именно тогда в плавильном котле европейских культур сложилась сверхустойчивая интеграционная тенденция. Языческая и христианская, греко-римская и германская культуры, находясь в оппозиции друг к другу, бур-

лили на протяжении долгих веков миграций. Такие массовые переселения у нас прекратились только одно поколение назад, когда были закрыты границы. В течение десятого и одиннадцатого веков в Европе расчищались леса и осушались болота, в большом количестве строились города в северной Европе, отчасти стабилизировалось распределение и плотность населения.

Из-за того, что разнообразие является важной темой для американской культуры, не следует переоценивать опасности, вызванные противоречиями в нашей жизни. Те, кто с ностальгией говорит о добрых старых временах предполагаемой однородности американских ценностей, забывают, что тори всегда были столь же многочисленны, сколь и патриоты, не помнят деталей ситуации, вызвавшей принятие федералистских законов, не обращают внимание на то, что различные ценностные установки привели к гражданской войне между Севером и Югом. Мы действительно должны согласиться с Франком Танненбаумом, что демократическому обществу больше всего подходит гармония, «происходящая от различных линий внутреннего напряжения, конфликтов и несогласия». Хотя стабильность культуры зависит от того, насколько конфликты, которые она порождает, могут быть снабжены соответствующими отдушинами, все же сила демократии в том, что она не только терпит, но и приветствует различия. Демократия основана не на единой ценности, а на неуловимом сложном множестве ценностей. Ее сила основывается на равновесии социальных институтов.

Несмотря на то, что изображение американца как человека, который постоянно спешит на поезд, карикатурно, фраза Дж. Лоуэса Дикинсона «пренебрегающий идеями, но вооруженный техническими приспособлениями» остается весьма характерной для подавляющего большинства американцев. И хотя мы с негодованием отвергали фашистское обвинение в «плутократии», указывая при этом на наши гуманитарные организации, на наши многочисленные фонды, которые тратят бесчисленные миллионы ради возвышенных це-

леи, и на щедрость наших граждан, остается правдой, что мы не только самая состоятельная нация в мире, но и что деньги, в качестве универсального денежного стандарта, важнее для нас, чем для любых других людей.

Вот почему интеллектуальный уровень слушателей Гарвардской юридической школы гораздо выше, чем в Гарвардской школе искусств и наук. Самые способные студенты в Гарвардском колледже не всегда получают самые высокие награды. Усилия многих часто — и вполне реалистически — посвящены «установлению связей» посредством «деятельности», посредством старательных попыток получить членство в каком-нибудь «закрытом клубе». Дело не в том, что у них есть врожденное безразличие к каким-либо идеям, но лишь в том, что их поведение обусловлено воздействием семьи и некоторых школ. Они преимущественно обладают интуитивным пониманием нашей культурной структуры. Они знают, что интеллектуальные стремления приведут их к незначительному «признанию» и меньшим заработкам. Они знают, какое большое значение имеет «успех» для безопасности в нашем обществе. Блистательные молодые люди приговаривают самих себя к рабству и конкурентной борьбе не на жизнь, а на смерть.

Наша экономика — это экономика престижа до патологической степени. Жена должна покупать шубы и водить дорогой автомобиль, потому что она тоже занимает место в системе престижного потребления. Даже там, где должен царить некоммерческий дух образования, можно услышать благоговейный шепот: «Так ведь этот профессор получает пятнадцать тысяч долларов в год». Такая цифровая иерархия, будучи несомненно американским изобретением, является просто другой проекцией нашего общего убеждения, что любое достижение может быть выражено в числах.

Предположим, что интеллигентный австралийский абориген, к тому же опытный антрополог, должен написать монографию о нашей культуре. Он будет недвусмысленно утверждать, что техника и деньги лежат в самом основании

нашей системы символической логики. Он также укажет, что они связаны между собой в сложной системе взаимозависимостей. Техника считается первоосновой капиталистической системы. Обладание техническими приспособлениями считается признаком успеха до такой степени, что о человеке судят, не исходя из целостности его личности, его характера или его интеллектуальной оригинальности, а из того, кем он кажется, и что его заработок можно измерить, а разнообразие и стоимость материальных товаров можно увидеть. Мерой успеха являются два автомобиля, а не две любовницы, как в некоторых культурах.

Если бы наш абориген-антрополог мог представить в своем исследовании некоторую перспективу, он заметил бы, что эта система ценностей за последние два десятилетия изменилась по некоторым признакам. Но все же, в отличие от всех других известных культур, американская будет настаивать на своей количественной и материалистической ориентации.

Американцы любят все большое, когда речь идет о вещах и событиях. Их преувеличения часто кажутся другим хвастовством. Американцы любят говорить цифрами. Им нравится «добираться до сути дела» и «требовать фактов». Европейцы обычно предпочитают оценивать студентов такими категориями, как «отлично», «хорошо», «удовлетворительно». Только американцы думают, что успехи студента может выражаться при помощи шкалы от нуля до ста. Этот количественный акцент нельзя просто использовать в качестве доказательства радикального материализма. Но американцы действительно имеют склонность восторгаться вещами в противоположность идеям, людям, эстетическим произведениям. «Добродетельный материализм» — часть американского кредо.

Статус в Соединенных Штатах определяется по количеству и цене автомобилей, кондиционеров, и тому подобного, в большей степени, чем по количеству слуг и научным или эстетическим навыкам членов семьи. На самом деле аме-

риканцы обычно боятся быть художниками. Уважение вызывает только тот, кто «делает большие вещи». Многие американцы сейчас верят в легенду об Эйнштейне, но журнал «Тайм» недавно показал, что многие из них не принимали ее всерьез, пока им не сказали, что «теория» Эйнштейна сделала возможной атомную бомбу. Знаменательно, что всем знакомо имя Эдисона, а о Вилларде Гиббсе знают только профессора.

Джон Дьюи говорит, что американское мышление характеризуется «вожделением к абсолютам». Под этим он, конечно, не подразумевает стремление к «абсолютам» религии и философии. Он говорит о тенденции думать, что, если можно задать простой вопрос, существует и простой ответ, который классифицирует людей и идеи, как белое и черное. По этой причине слово «компромисс» имеет неблагоприятные коннотации в американском английском. Поклонение всему внешнему и исчисляемому почти не оставляет терпения к бесконечной игре оттенков и вариациям неопосредованного опыта. Несомненно, что многообразие американской жизни и неустойчивость общественного положения создают потребность в обобщениях. Европейцы обычно более чувствительны к сложности ситуаций.

Наше выражение «пионер промышленности» — не случайное сочетание слов. Модели «американского пути» сложились в период, когда Соединенные Штаты были на краю цивилизации. Граница имела господствующее влияние на формирование американского характера и культуры, политической жизни и институтов; граница — это музыкальный рефрен в «американской симфонии». Какие бы особые черты мы ни имели, что бы ни отличало нас от других ветвей западноевропейской цивилизации, мы многим обязаны присутствию границы, ее свободному богатству, ее опасностям и вызовам.

К сожалению, многие реакции, необходимые для выживания в тогдашних условиях, совершенно не подходят для нашей современной ситуации. В современной Америке пре-

имущества границы нередко оборачиваются нестерпимым злом. К несчастью, мы привыкли рассматривать эти качества как абсолютные, а не в перспективе культурной относительности. Агрессивный и похожий на ребенка Микки Руни еще недавно был героем народа, которому пришлось повзрослеть. Реакционная комическая газетная рубрика, которая изображает ликующих Сироту Энни и Папу Варбакса, упрямо цепляется за пионерские отношения и привычки — и все еще вдохновляет миллионы американцев.

Тот же пограничный дух, однако, обеспечивает духовные ресурсы для потенциальных реформ. Если мы, американцы, не имеем никаких оснований, идей, которые были бы обычаями, мы можем похвалиться некоторой свободой, гибкостью мышления, энергией и независимостью наших поступков, это в некоторой степени и восходит к постоянному течению американской жизни: всегда на запад, всегда прочь от всего старого и вечного. Американский темп еще не стал изощренно величественным, соразмерным гармонии великолепных древних дворцов, симметрии создающихся веками парков. Мы не развили прекрасной системы обычного права из грубого «народного кодекса» германских лесов благодаря тысячелетнему терпению и медленным переменам. Наши политические институты не выросли в тени, которую всегда отбрасывали на Западную Европу imperium Romanum, pax Romana, instituta Gaii. На своем континенте мы не возводили зданий, вдохновленных к жизни общим экстазом и могущественными стремлениями, зданий, подобных Собору Шартрской Богоматери, или великому Храму Трех Королей в Колоне. Конечно, мы разделяем все достижения Западной Европы, потому что у нас кровь одних и тех же предков и одни и те же идеи, но мы разделяем эти достижения «издалека», все более и более отдаляясь друг от друга. Общая энергия наших прапрадедов была направлена на завоевание обширных и великолепных, а иногда безжалостных и страшных земель. Наши прадеды рождались в крытых повозках на горных перевалах, в прериях и пустынях. «Коми-

тет бдительности» (организация линчевателей) устанавливал законы во многих первых поселениях американцев. Если все наше национальное экономическое развитие было обусловлено тем, что на протяжении более чем века на Западе всегда была свободная земля для потерявших работу на Востоке, также верно и то, что страшная борьба за выживание с индейцами и с самой этой землей породила в наших предках не медленные, предписанные и условные реакции на данный стимул, но реакции быстрые и напряженные, подходящие для каждой отдельной потребности: таков характер американской жизни по сей день.

Фабрики со сборочными конвейерами и небоскребы должны отчасти пониматься в терминах «границы». Наши достижения в области техники и изобретений, наши гигантские финансовые и промышленные системы — иными словами, то, что мы приспособились к техническому веку хотя и не гармонично, но полно и быстро, следует объяснять отсутствием древнего общественного порядка и наличием границы, где мы вынуждены были адаптироваться к обширным пространствам с непревзойденной решительностью, быстротой и умением. В старой культуре существует вера в установленный порядок, укоренившееся противостояние всяким переменам, органическая непроницаемость по отношению к новым идеям, которые несут в себе радикальные изменения способа жизни. «Пограничное состояние» освободило американский дух. Оно развило щедрость и искрящийся оптимизм наряду с одновременно полезным и пагубным отсутствием прочных основ, но вместе с тем обеспечило гибкость мышления, подвижность идей и общества, стремление к смелым экспериментам.

Всеоб

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...