Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Изменение и сохранение как универсальные свойства систем

Одной из главных проблем философии, начиная с ее возникновения, была проблема движения. Действительно ли изменяется мир или его изменчивость — лишь кажущееся явление, результат ограниченности и неточности чувственного восприятия предметов, несовершенство нашего знания о них? Ведь утверждения древних мудрецов на этот счет были противоречивыми. «Все течет, все меняется», — говорил Гераклит. Но ему же принадлежат слова: «В изменении покоится». Даже сама по себе неизменность этих истин, значение которых мы признаем и сейчас, в III тысячелетии новой эры, говорит не только о том, что много воды утекло со времен Гераклита, но и о том, что многое осталось с тех пор неизменным. Решение вопроса о соотношении движения и покоя, изменения и сохранения давалось человечеству с огромным трудом, несмотря на кажущуюся простоту этих понятий. Положение об универсальности движения, на котором покоится современная наука, было итогом развития науки по крайней мере на протяжении 15 веков. Он был подведен лишь в середине XIX в., когда открытия физики, химии, биологии, геологии, астрономии показали, что действительно «движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т.е. понимаемое как способ существования материи, как внутренне присущий материи атрибут, обнимает собой все происходящие во вселенной изменения и процессы, начиная от простого перемещения и кончая мышлением»2. Именно на этой научной основе движение стало философской категорией, обозначающей любое изменение вообще, относящееся не только к природным, но и общественным системам, более того, к процессу познания как форме самостоятельного движения мысли. Даже если учесть, что «Диалектика природы» Ф. Энгельса осталась незаконченным произведением, предпринятая им классификация видов движения материи, выделившая физическую, химическую, биологическую, социальную формы и мышление как особую разновидность движения, сохранила свое методологическое значение до сих пор, показав важное направление развития науки — изучение новых форм движения (изменения) предметов и явлений действительности. Однако эта работа дает и другой урок: как не следует догматизировать выводы самого Энгельса, сформулированные им в конкретной историко-научной ситуации. Нельзя не учесть того обстоятельства, что мысль Энгельса оттачивалась в его полемике со сторонниками теории равновесия, в частности с Е. Дюрингом, и, следовательно, подчинялась законам острокритического жанра. Теоретические издержки были неизбежны. Энгельс настойчиво подчеркивал значение движения, его абсолютный характер; «Движение — есть способ существования материи. Нигде и никогда не бывало и не может быть материи без движения».

Дальнейшее развитие его идеи должно было, во-первых, учитывать «аромат» той эпохи, объяснить причину такого предпочтения движения в ущерб покою, равновесию, постоянству. Во-вторых, исправить некоторые обусловленные конкретным контекстом полемические перегибы. Иной логикой руководствовались, однако, его последователи, которым была важнее «буква» в трудах Энгельса, чем диалектический дух. Посмотрим, каким образом отражают результат развития марксистско-ленинской концепции движения в конце XX столетия авторы цитированных уже «Основ марксистско-ленинской философии», изданных в 1980 г. Далее следует «доказательство от противного» относительно неразрывности материи и движения, которое если и может быть примером, то лишь того стиля аргументации, который был типичным для учебников вплоть до недавнего времени. И именно как образец марксистской схоластики оно, безусловно, представляет скорее исторический, нежели теоретический интерес. Из этого доказательства приведем лишь вывод: «Следовательно, если любые возможные объекты внешнего мира обладают некоторыми свойствами, структурой, обнаруживают свое существование по отношению к другим телам и могут быть в принципе доступны познанию, то все это — результат внутренне присущего им движения и взаимодействия с окружением». За цепочкой пугающих предложений о том, что было бы, не будь движение атрибутом материи, следует самый «решающий» аргумент: «Наконец, она (материя.— И.Н.) была бы принципиально непознаваема для нас, поскольку всякое познание внешних предметов осуществимо лишь при их воздействии на наши органы чувств и приборы. У нас не было бы никаких оснований допускать существование такой материи, поскольку от нее не поступало бы никакой информации. Суммируя все эти негативные признаки, мы получаем чистое ничто, некоторую фикцию, которой абсолютно ничто не соответствует в действительности». Словом, движение — атрибут материи, поскольку мы не можем мыслить иначе... Если эта длинная тирада что-либо и демонстрирует, то только явный идеализм, ставящий существование атрибутов материи в зависимость от познания и целей субъекта. И это чрезвычайно поучительно наблюдать у авторов, претендующих на самое последовательное и самое аргументированное доказательство справедливости диалектического материализма. Очень показательный пример того, как догматический материализм оборачивается своей полной противоположностью, т.е. идеализмом.

Как ни странно, неразрывная связь движения и покоя, изменения и сохранения, обнаруживаемая даже древнегреческой философией, оказалась затененной в марксистской философии, отодвинулась на второй план. Тело, покоящееся по отношению к Земле, например, рассматривалось в первую очередь как движущееся вместе с нею вокруг Солнца, вместе с Солнцем — по отношению к другим звездам галактики, далее — перемещение ее относительно других звездных систем и т.д.

Если и говорилось об устойчивости живого организма, то только в связи с внутренним обменом веществ, внешними взаимодействиями и т.д. Завершались такие логические построения неизменным подчеркиванием того, что «абсолютного покоя, безусловного равновесия не существует. Отдельное движение стремится к равновесию, совокупное движение снова устраняет равновесие». Одним словом, абсолютно движение, а покой, равновесие — лишь относительны.

Эта позиция воспроизводится и в новых философских изданиях. Так, один из авторов «Введения в философию» пишет: «Материя не может существовать вне движения. Любой ее объект существует лишь благодаря тому, что в нем воспроизводятся определенные типы движения... Иначе говоря, движение внутренне присуще материи. Оно так же абсолютно, как абсолютна сама материя».

Иначе определяется покой. О нем, с точки зрения автора, можно говорить только по отношению к некоторой системе отсчета. Далее следует целая цепочка примеров: дом покоится относительно поверхности Земли, но вращается вместе с Землей вокруг Солнца. Вращается он и вокруг центра нашей Галактики. Вследствие расширения Вселенной он удаляется от других галактик и т.д. Автор напоминает и о том, что дом состоит из частиц (атомов, молекул), которые находятся в состоянии «бурлящего движения» и т.д. Обилие весьма пространных примеров в итоге затеняет то простое обстоятельство, что любое движение предмета совершается также лишь относительно какого-то другого предмета, рассматриваемого как неизменный (покоящийся). Автор невольно признает это сам, поскольку благодаря «повторению во времени» способов и видов движения, образующих предмет, он и может быть представлен как качественно специфический объект, отличный от других объектов. Тем не менее сила авторитета классиков берет верх. Вывод таков: «...Понятие покоя представляет собой обозначение тех состояний движения, которые обеспечивают стабильность предмета, сохранение его качества. Поэтому покой относителен, а движение абсолютно, оно есть неотъемлемое свойство, атрибут материи». Если подобная логика что-то доказывает, то только магическое действие марксистских традиций.

Подобного рода суждения, подкрепляемые цитатами классиков, в действительности отрывали движение от покоя, допускали возможность движения, так сказать, в «чистом виде», отдельно от постоянства, устойчивости и сохранения. Между тем мысль об абсолютности движения при относительности покоя сама по себе была самопротиворечивой, если не сказать — абсурдной. Это была еще одна дань предпочтения одной категории другой, предпочтения, имеющего отчетливо выраженный субъективный характер. Одна из категорий считалась более важной по сравнению с другой. Сейчас уже не представляет секрета, что такого рода предпочтения были важны в определенном социально-историческом контексте, с точки зрения скорейшего движения к поставленной цели — уничтожение старого общества и построение на его основе нового, движение любой ценой, неумолимое и неуклонное.

Если и можно говорить об абсолютности движения, то с учетом всех тех обстоятельств, на которые указывалось выше, а именно: движение абсолютно в смысле универсальности этого свойства, неразрывной его связи с материей. (Хотя при этом, как правило, предусматривается, что движение присуще также нематериальным явлениям.) Однако с тем же успехом можно говорить и об абсолютности покоя, сохранения, как столь же универсального свойства материальных (и нематериальных) систем.

Не следует бояться парадоксов, если они имеют реальное содержание. Есть реальное противоречие в том, что движение мы рассматриваем как абсолютное, поскольку оно присуще всем известным и предполагаемым материальным и духовным процессам и представляет собой, насколько могут свидетельствовать наука и практика человечества, неотъемлемое свойство всех известных нам систем. Отсутствие или прекращение движения противоречило бы всем законам, открытым наукой. Однако в самом смысле этого понятия заложено противопоставление движения и покоя. Это всегда движение, изменение относительно того, что принимается в данном случае как неподвижное, неизменное. Мы понимаем при этом, что сами покоящиеся, неизменные предметы в действительности движутся, преобразуются в другой «системе отсчета» и т.д. Таким образом, в определениях данных категорий есть доля условности, определенный, допустимый теоретически и практически произвол, элемент субъективности. Нельзя забывать о том, что эти понятия образованы человеком; исходя из определенных целей познания и практики. Можно ли в таком случае придавать понятиям «абсолютное» и «относительное» буквальный онтологический смысл? Разумеется, нет. Но и отказаться от них, несмотря на их «метафизический» балласт, которым их снабдили различного рода системосозидатели, нет никаких причин. Как и со всеми философскими категориями, с ними надлежит обращаться с учетом всех конкретных обстоятельств, в которых они могут использоваться вполне правомерно.

Итак, после этого «гносеологического» отступления вернемся к категориям, которые интересуют нас прежде всего: движение и сохранение. Уже лишь из-за их альтернативности, неразрывной взаимосвязи они должны рассматриваться как относительные. Движение отнюдь не заканчивается там, где начинается покой. Так же как покой, сохранение не начинается там, где иссякает движение. Эти категории взаимопредполагают и взаимоисключают друг друга, поскольку в самой действительности движение внутренне содержит в себе момент постоянства, а это последнее возможно лишь на основе определенной формы движения. Как ни банально это звучит, но налицо их взаимопроникновение.

Говоря об изменении чего-либо, надлежит подчеркивать не только внешний, не изменяющийся фон, но и внутренние факторы сохранения, инвариантности, составляющие собственно содержание данных процессов. И наоборот: акцентируя внимание на сохранении, следует брать в рассмотрение не столько внешний фон изменяющихся явлений, сколько внутреннюю динамику этой устойчивости, не боясь противоречий, которыми приходится при этом оперировать, ибо эти противоречия как раз и позволяют уловить суть процессов.

Излишнее внимание к внешнему фону, от которого лишь частично, относительно зависит содержание рассматриваемых процессов (будь то изменение или сохранение), неизменно приводит к тем деформациям, на которые указывалось выше, когда неизбежно абсолютизируется то одна, то другая сторона.

Абсолютизация движения и недостаточное внимание к аспектам устойчивости, сохранения оказались в марксистской философии на долгие годы причиной недооценки факторов сохранения, стационарности, цикличности происходящих в мире процессов. Это стало особенно ощутимым и даже пагубным тогда, когда наука перешла к изучению сложных динамичных систем в связи с задачами поддержания их функционирования и стабильного развития. Вовсе не случайными были коллизии марксистской философии с кибернетикой, объявлявшейся «буржуазной лженаукой». Корни резко негативного отношения к новому научному направлению следует искать, как ни странно, в глубоких пластах философии, которые складывались в СССР в период ее активной догматизации в 20-40-х гг. прошлого столетия.

Суть научных проблем, поднятых кибернетикой, состояла в необходимости исследования условий и механизмов функционирования стационарных систем, одним из главных признаков которых было действие механизма обратной связи. Именно этот механизм, согласно идеям родоначальника кибернетики Н. Винера, был ответствен за стабильность и устойчивость сложных систем. Если поведение объекта зависит от воздействия на него, это свидетельствует о наличии в системе обратной связи между воздействием и ее реакцией. При этом «поведением» называется любое изменение объекта по отношению к окружающей среде. Поведение системы может усиливать внешнее воздействие — это называется положительной обратной связью. Если же оно уменьшает внешнее воздействие, то это отрицательная обратная связь. Если это внешнее воздействие сводится к нулю, говорят о гомеостазисе или о гомеостатической обратной связи. Так, температура человека остается при жизни постоянной именно благодаря гомеостазису, поддерживающему давление в кровеносных сосудах. Свойство, остающееся без изменения, называют инвариантом системы.

Механизм обратной связи делает систему принципиально иной, чем при простом взаимодействии структурных элементов, повышая степень ее внутренней организованности, обеспечивая ее самоорганизацию и самосохранение. Кроме того, «наличие механизма обратной связи делает поведение системы целесообразным, так как поведение объекта управляется величиной ошибки в отношении объекта к некоторой специфической цели». Активное поведение системы может быть случайным или целесообразным, если «действие или поведение допускает истолкование как направленное на достижение некоторой цели, т.е. некоторого конечного состояния, при котором объект вступает в определенную связь в пространстве или во времени с некоторым другим объектом или событием».

Аристотель, между прочим, в числе причин функционирования мира наряду с материальной «формальной» действующей назвал и целевую. Религиозное понимание целесообразности основывается на представлении о том, что Бог создал мир с определенной целью, и стало быть, мир в целом целесообразен. Научное же понимание целесообразности строилось на обнаружении в изучаемых предметах объективных механизмов целеполагания. Поскольку в Новое время и позднее наука изучала простые системы, постольку она скептически относилась к понятию цели. Положение изменилось в XX в., когда естествознание перешло к изучению сложных систем с обратной связью, так как именно в таких системах существует внутренний механизм целеполагания. Системы изучаются в кибернетике по их реакциям на внешние воздействия, другими словами, по тем функциям, которые они выполняют в составе целого. Наряду с субстратным (вещественным) и структурным подходами, кибернетика ввела в научный обиход функциональный подход как еще один вариант системного анализа в широком смысле слова. XX век был веком связи и управления. В этом плане требовалось еще одно понятие, которое было давно известно, но лишь сравнительно недавно приобрело фундаментальный научный смысл, — информация (ознакомление, разъяснение) как мера организованности системы в противоположность понятию энтропии как меры неорганизованности.

Понятие информации приобрело такое большое значение, что дало название новому научному направлению, возникшему на базе кибернетики, — информатика.

Кибернетика выявляет зависимость между информатикой и другими факторами стабильности систем.

Информация растет с повышением разнообразия системы, нона этом ее связь с разнообразием не кончается. Одним из основных законов кибернетики является закон «необходимого разнообразия». В соответствии с ним эффективное управление какой-либо системой возможно только в том случае, когда разнообразие управляющей системы больше разнообразия управляемой системы. Учитывая связь между разнообразием и управлением, можно сказать, что чем больше мы имеем информации о системе, которой собираемся управлять, тем эффективнее будет этот процесс. Не менее важным понятием в изучении стационарных систем является понятие воспроизводства. Это одно из ключевых понятий, так как стационарной, самоуправляемой системой может быть названа только та, которая обеспечивает воспроизводство. Воспроизводство как создание себя (в себе и в другом) возможно как у машин, так и у живых систем.

Идеи равновесия, стабильности, инвариантности получили «свежее» дыхание в кибернетике, как известно, для решения прежде всего технических задач. Однако с помощью старой техники человеку еше удавалось поддерживать равновесие между материальным и социально-культурным прогрессом. В XX столетии, когда техника в своей электронной, лазерной, ядерной и других версиях приобрела статус доминирующего, практически независимого и даже не вполне контролируемого фактора, равновесие было нарушено, по-видимому, безвозвратно. Даже в том случае, если человечеству удастся поставить технику под надежный контроль, едва ли прервется цепная реакция этих научно-технико-эколого-социальных изменений. Понадобятся, очевидно, очень сильные рычаги сохранения стабильности и равновесия в системе «общество — природа — техника».

Применение системного анализа к изучению микро- и макросистем — городов, корпораций, отраслей промышленности, аграрного сектора, не дает, по мнению многих ученых, должных ответов на назревшие вопросы. Главным предметом изучения для этого должны стать глобальные системы и глобальные тенденции, затрагивающие их.

Так, постепенно обретает очертания концепция динамического равновесия, весьма сходная с принятым в физике состоянием «устойчивого равновесия». Общество в состоянии динамического равновесия представляется в различных глобальных моделях развития как такая структура, в которой в ответ на изменения внутренних и внешних условий устанавливается новое, соответствующее этим изменениям внутреннее равновесие, как и в пределах всей среды обитания человека. Человечество как система нуждается прежде всего в балансе политических сил, но, кроме этого, в поддержании и восстановлении соответствующего социального и экологического равновесия. Однако это равновесие не может быть достигнуто без активного участия человека и его властных структур, в отличие от природных живых систем, наделенных естественной способностью к самоуравновешиванию благодаря соответствующим гомеостатическим свойствам. Общество все глубже осознает, что одна из его новых обязанностей, определившихся уже в середине XX столетия, состоит в том, чтобы поддерживать устойчивое равновесие в глобальной мировой системе отношений.

В погоне за научно-техническим или социальным прогрессом, весьма неразборчиво прибегая к разного рода экстремальным средствам и методам, не только политики, но и ученые, люди трезвого ума, зачастую забывали о том, что следует прежде всего задумываться именно над равновесием, сохранением достижений цивилизации и природных ресурсов. Чтобы не исчезнуть окончательно, человек должен не только справиться с социальными коллизиями, но и достигнуть гармонии с окружающей его средой. И если в настоящее время ощущается необходимость перемен, то прежде всего в направлении усилий науки, техники и всего социума на сохранение довольно шаткого баланса в системах «техника —- природа», «потребность — ресурсы», «Восток — Запад» и др. А что не должно быть сохранено, что действительно подлежит преодолению, так это существующее глубокое неравенство между членами человеческого сообщества в распределении богатств, власти, доходов и возможностей удовлетворения творческих, интеллектуальных потребностей. Только при этом условии XXI век в отличие от предшествующего станет эпохой стабильного развития и гуманизма.

 

Принцип причинности

 

Когда человек задумывается, например, над вопросами: «Почему лето было слишком жарким?», «Чем объяснить передачу по наследству от отца к сыну некоторых способностей и особенностей характера?», «Нужно ли осушать приморские заболоченные районы или сохранить их такими, какие они есть?», «Как предвидеть землетрясение?»,— его интересует существование причинной зависимости между предметами и явлениями действительности. Для решения одних практических задач он должен знать причину известного ему явления, для решения других — следствие, наступившее или возможное в будущем.

Тот факт, что люди предпринимают научные объяснения и предсказания для решения назревших проблем, сам по себе свидетельствует о том, что причинные зависимости и законы в природе и обществе существуют независимо от того, когда и как человек осознает их существование. Наши знания о причинности являются лишь более или менее отчетливым и точным отражением объективных отношений между явлениями, причем это отражение формируется и опосредуется практическими целями и потребностями общества.

Воспроизведем определение понятия причинности, которое можно считать общепринятым в современной философии и науке: причинность представляет собой такую форму связи, при которой одно явление (А) порождает другое (В). Долгие споры вокруг проблемы причинности касались прежде всего вопроса о том, существует ли причинная зависимость явлений объективно или порождена особенностями и возможностями человеческого познания. При уточнении этого определения обычно указываются такие элементарные признаки причинности, как:

изменение (возникновение) предметов и явлений;

последовательность событий во времени. Так или иначе (даже если речь идет о явлениях духовного мира), ни один из этих признаков не зависит необходимым образом от субъекта познания, его мыслей или чувственных данных и не предполагает наличие каких-либо мистических сущностей. В этом и состоит объективность содержания понятия причинности, выражающего один из наиболее существенных аспектов всеобщей связи явлений.

Однако философский анализ этого понятия не ограничивается одним лишь выявлением его объективного содержания. Те реальные проблемы и трудности, с которыми сталкивается наука, не только вытекают из ошибочного понимания понятия причинности, но оказываются нередко результатом недооценки абстракций и допущений, с которыми связано его определение. Следовательно, с методологической точки зрения, т.е. сточки зрения эффективности решения проблем, касающихся принципа причинности, важно иметь в виду не только объективное содержание понятия причинности, но и субъективный аспект, а точнее говоря, все тонкости соотношения, диалектики объективного и субъективного.

В самом деле, чтобы установить причинную связь между событиями А и В, объяснить данное событие В, указывая его причину А, или предсказать возможные следствия В1, В2, В3 и т.д. известной нам причины А, нужно не только указать соответствующие признаки причинности, кроме А и В, в данной пространственно-временной области. На необходимость такой абстракции указывал еще Ф. Энгельс: «Чтобы показать... частности, мы вынуждены вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать каждую в отдельности по ее свойствам, по ее особым причинам и следствиям...». Такая абстракция при установлении причинной связи осуществляется без каких бы то ни было затруднений во многих простых, часто встречающихся в обыденной обстановке случаях. Наблюдая, например, за столкновением бильярдных шаров, мы без труда указываем на удар одного как причину движения другого. При этом мы, не задумываясь, пренебрегаем такими факторами, как трение шаров о поверхность стола, конвекционные воздушные потоки и т.д., поскольку по опыту знаем, что они не могут оказывать существенного воздействия на положение массивных бильярдных шаров.

Подобные абстракции при установлении причинной зависимости используются настолько часто, что становятся привычными и естественными. Та легкость, с которой они осуществляются; и их практическая эффективность порождают иллюзию, что, оправдывая себя в одном или нескольких случаях, они должны быть вполне уместными и во всех других аналогичных случаях. Лишь сталкиваясь с более сложными случаями, мы начинаем осознавать всю меру трудностей, которые нужно преодолеть для установления причины или следствия данного события в переплетении множества других предметов и явлений.

Чем, например, объяснить образование пустынь на месте ранее цветущих районов Средней Азии? Ясно, что причина есть, хотя она представляет, очевидно, весьма сложную систему факторов. Поэтому, чтобы ответить на поставленный вопрос, нужно изучить огромный объем метеорологического, геологического, географического и других материалов, прибегнуть к геоморфологическому анализу водоемов, наблюдению над меняющимися в этих районах климатом, изучить структуру почвенного покрова и т.д. Только в итоге выполнения такой исследовательской работы можно будет отбросить несущественные факторы и дать более или менее адекватное объяснение образованию пустынь. Но почему задача объяснения оказывается в данном случае такой сложной? Потому ли, что исследователь должен кропотливо изыскивать признаки, свидетельствующие о существовании причинной зависимости? Нет, скорее потому, что их слишком много и надлежит правильно выбрать из них те, которые соответствуют реальному положению дел, предварительно оценив их сравнительное значение в данной ситуации.

Итак, можно сделать вывод, что абстракции, используемые при установлении причины и следствия, играют весьма существенную роль в процессах объяснения, предсказания явлений действительности. Если эти абстракции не могут быть осуществлены из-за каких-либо экспериментальных или теоретических трудностей, то правильное объяснение или предсказание событий на основе принципа причинности будет невозможным. Иначе говоря, ответ на вопрос о существовании причинной зависимости можно получить лишь тогда, когда наблюдаются или логически выводятся определенные признаки причинной зависимости и когда осуществляются все необходимые при этом абстракции.

Ясно, что сама объективная действительность далеко не всегда предоставляет возможность выполнения правил абстрагирования. Ученые во многих случаях, вероятно, предпочли бы возможность экспериментирования, вместо того чтобы полагаться на те условия познания, которые предоставляет им сама природа. То, что в одной ситуации дает им преимущества, в других становится оковами исследования.

Задачей эксперимента в этом случае выступает демонстрация того, что изменения одного предмета или явления (не нарушающие в искусственно созданных условиях характера естественных процессов) при прочих постоянных условиях вызывают соответствующие изменения (возникновение) другого. Именно сохранение всех прочих условий в неизменном виде позволяет соблюдать принцип ceteris paribus (при прочих равных условиях). Когда же экспериментальная проверка причинной зависимости оказывается невозможной, выполнение правил абстрагирования может быть обеспечено, например, математическими средствами.

В самом деле, как можно объяснить, скажем, тот факт, что давление газа на стенки сосуда остается постоянным, если известно, что газ состоит из множества молекул, в хаотическом беспорядке ударяющихся о стенки сосуда? Чтобы объяснить постоянство давления, нужно предположить, что, несмотря на хаотическое движение молекул, давление газа в любой точке объема в среднем одинаково. Но спрашивается, будет ли используемое допущение правильным, существуют ли объективные условия, позволяющие подобное объяснение?

Оказывается, что такие условия действительно есть, и они создают требующуюся основу для применения теории вероятности в причинном анализе. Дело в том, что, когда мы имеем дело с большим количеством молекул, каждая молекула в среднем будет находиться одинаковое количество времени в любой точке данного объема. Имеется одинаковая вероятность того, что любая молекула попадает в любую конкретную область, независимо от того, где находится данная область. Множество хаотических столкновений создает ситуацию, при которой (в среднем) ни одна молекула не будет находиться около другой. Следовательно, каждая молекула получает высокую степень независимости в процессе движения относительно других молекул. Случайные столкновения стремятся ко все более полной компенсации и в результате складываются условия для применения понятия причинности в полном соответствии с правилами абстрагирования.

Что же происходит, когда эти правила не выполняются? Происходит незаметное для самого исследователя (который не придает серьезного значения правилам абстрагирования) искажение результатов исследования. Предположим, что мы объясняем, опираясь на закон Гука, пропорциональное увеличение напряжения в стальном бруске посредством увеличения давления, пренебрегая тем, что подобная причинная зависимость существует только в определенных пределах и при достижении некоторой величины давления (характерной для каждого металла) нарушается. Ясно, что для объяснения и предсказания величины напряжения по величине давления в таком случае будет ошибочным.

Таким образом, если строгий учет условий познания не имеет значения для принципиального решения вопроса об объективности причинной зависимости, то для многих конкретных объяснений и предсказаний точное соблюдение правил абстрагирования (точность принятых допущений даже в количественном выражении) оказывается чрезвычайно важным. Игнорируя их, мы можем получить в итоге совершенно превратное объяснение события. Использование принципа причинности в каждом конкретном случае должно быть обеспечено вполне определенными объективными условиями. Это значит, что понятие причинности требует по крайней мере двойного обоснования. Во-первых, должны быть обоснованы содержание представлений о причинности, правильность выбора признаков причинности, которые указаны в определении понятия. Во-вторых, должны быть объективно обоснованы допущенные абстракции и огрубления. Причем обоснование абстракций имеет не меньшее значение, чем сама идентификация признаков причинной связи, и должно осуществляться независимо от обоснования содержания. Но в то же время выделение причины и следствия из всей системы сложных объективных явлений и отвлечение от всех прочих условий в определенном отношении искажают целостную картину мира, ибо в действительности абсолютно изолированных систем нет.

Учитывая столь сложную теоретико-познавательную структуру принципа причинности, приходится мириться с тем, что неточности во всяком причинном исследовании неизбежны. Но тогда задача ученого состоит в том, чтобы они не превышали допустимого предела. Тем более что он располагает теперь эффективными техническими и концептуальными средствами, чтобы «нейтрализовать» в итоге свои ошибки, свести их к минимуму. Так, в обыденной ситуации мы не считаем, например, ошибкой, когда в качестве причины замерзания воды указывается понижение температуры до 0 °С, хотя точные измерения в различных ситуациях наверняка обнаружат некоторый разброс в показаниях термометров, даже если замер производится в одном и том же месте, но в разное время, или в одно и то же время, но с разными пробами воды. Почему позволительна такая неточность? Потому, что, указывая причину замерзания, мы можем отвлечься от других факторов, несущественных в данных условиях. Мы можем пренебречь, например, влиянием примесей в воде, возможными колебаниями атмосферного давления, которое, как известно, также влияет на процессы замерзания жидкостей. Мы выделяем лишь то, что интересует нас в данный момент, имея ввиду лишь два наиболее существенных события при прочих равных условиях. Если количество примесей в воде не выше и не ниже обычного и давление не слишком отличается от нормального, то ошибка в объяснении замерзания воды понижением температуры до 0°С будет незначительной.

Ясно, таким образом, что ученый не может и не должен позволять себе никакого произвола в причинных объяснениях и предсказаниях, соблюдая и обеспечивая всеми возможными средствами условия абстрагирования. Вполне допустимо изменять условия, приспосабливая их к требованиям ситуации (если ошибка не превышает при этом заданной величины). Можно использовать в этих целях концептуальные или математические средства данной науки, не омертвляя самой действительности, не нарушая ее «живую связь».

Объективное обоснование принципа причинности, однако, состоит не только в том, что он отражает некоторые стороны действительности, что выбор тех или иных событий в качестве причины и следствия обусловлен объективными условиями познания. Сами мотивы этого выбора всегда базируются на научной или практической деятельности людей. Поэтому как бы мы ни элиминировали субъективные моменты в процессе самого познания причинности, они неизбежно остаются в объяснениях и предсказаниях до того этапа, на котором эти объяснения и предсказания могут быть проверены на практике. Эту мысль выразил Ф. Энгельс: «Первое, что нам бросается в глаза при рассмотрении движущейся материи,— это взаимная связь отдельных движений отдельных тел между собой, их обусловленность друг другом. Но мы находим не только то, что за известным движением следует другое движение, мы находим также, что мы в состоянии вызвать определенное движение, создав те условия, при которых оно происходит в природе... Благодаря этому, благодаря деятельности человека и обосновывается представление о причинности, представление о том, что одно движение есть причина другого». Именно практика в конечном счете освобождает наше знание от субъективности. Она «растворяет» в своей великой конкретности все наши абстракции, воплощая их в «плоть и кровь». Именно на практике, включая изученное нами звено причинной связи в таком виде, в каком мы его представляем, в объективную, всемирную связь явлений, мы проверяем соотношение этого звена с сетью всех других объективных зависимостей. И если течение естественных процессов при этом не нарушается, значит, все наши мыслительные операции и абстракции, даже наиболее дерзкие, были вполне оправданными.


Список литературы

 

1. Алексеев П.В., Панин А.Ф. Философия. 3-е изд. М., 2007.

2. Крылов А.Г. Антология мировой философии. М., 2008.

3. Греков А.М. Введение в философию. М., 2006.

4. Кун Т. Структуры научных революций. М., 2006.

5. Никифоров Л.А. Философия науки. Сбп., 2007.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...