Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Методические материалы для самостоятельных занятий после завершения программы «Сатори»





Наши совместные занятия по программе «Сатори» закан­чиваются, но не торопитесь расстаться с материалами про­граммы «Сатори», особенно если в дальнейшем вы собираетесь продолжить занятия по нашей Комплексной программе интел­лектуального развития человека.

Для закрепления достигнутых результатов мы предлагаем вам продолжить выполнение некоторых упражнений, для чего вам понадобится: медитативная программа «Мандала»; тон­нель мнемониста; подсветка (настольная лампа 100 вт или другой источник света); таблицы Шульте—Сатори; кассета (или пластинка) с записью сеансов медитации, коврик для выполнения упражнений.

10.3. Упражнения для самостоятельных занятий после завершения программы «Сатори»

10.3.1. Практика медитации «ТМ—Сатори» (любой сеанс из двух) — по мере потребности, когда нужно, например, отдохнуть.

10.3.2. Тренировка с таблицами Шульте—Сатори без ог­раничения во времени и вариантах (чем больше, тем лучше).

Выполнение ежедневного комплекса упражнений

Асаны.

ВАДЖРАСАНА (перед СУПТА ВАДЖРАСАНА) СУПТА ВАДЖРАСАНА

ВАДЖРАСАНА (после выхода из СУПТА ВАДЖРАСАНА) для произнесения медитативной фразы программы «Сатори»:

 

ЗДОРОВЬЕ! РАДОСТЬ! ПАМЯТЬ!

Ритмическое дыхание йогов.

Точечный самомассаж биологически активных зон.

Чтение не менее одной книги от 200 стр. и более.

«НИ ДНЯ БЕЗ КНИГИ!» — лозунг для самосовершенствова­ния. Рекомендуем читать книги научно-популярного характе­ра, научно-техническую литературу и др.

Выполнение контрольного задания по уроку 10

Мы подошли к выполнению контрольного задания урока 10 — заключительного урока программы «Сатори».

Еще раз как бы окиньте внутренним взором пройденный вами за полгода путь, уясните для себя, что вам удалось, а что получилось не совсем, как вам кажется, хорошо.

Заполнение бланка «Итоговый отчет по уроку 10». Вни­мательно прочитайте тест № 10, помещенный в конце книги, изучите его. Ответьте на вопросы теста на бланке теста № 10.



Особые замечания. Если вы хотите расширить свои ответы по «Итоговому отчету по уроку 10», дать их более подробно, можете записать их на отдельном листе и приложить к отчету.

Мы будем также признательны за все ваши замечания и .-предложения по программе «Сатори».

Отчет по уроку 10

1. Бланк «Итоговый отчет по уроку 10», заполненный вами. Не забудьте написать на бланке ваши фамилию, имя, отчество и учебный номер.

2. Отдельный лист с расширенными ответами по уроку 10, если вам не хватило места на бланке.

Материалы отчета за урок 10 положите в конверт, в кото­ром у вас уже находятся отчеты по урокам 8 и 9, и вышлите в адрес Центра отчеты по урокам 8, 9,10.

После получения от вас заполненного бланка вам будет выслан диплом об окончании курса «Техника быстрого чте­ния» по программе «Сатори».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Дорогой друг!

Вы закончили вторую ступень Комплексной программы интеллектуального развития человека — программу «Сато­ри».

Мы надеемся, что она вам понравилась, оказалась полезной для вашего самосовершенствования. Чтение в нашей про­грамме — это как бы повод фиксировать ваше продвижение вперед, но это не основное. Главное, хочется верить, что-наша программа «Сатори» позволила вам набрать необходимый по­тенциал. Вы научились входить в состояние «озарения» по своему желанию и находиться в нем столько, сколько вам необходимо. К вам сами собой стали приходить идеи, мудрые решения, и вам стало проще решать любые проблемы.

Мы хотим напомнить вам, что наша Комплексная програм­ма интеллектуального развития человека предусматривает 7 ступеней обучения, и каждая из этих ступеней знаменует собой определенный этап интеллектуального развития чело­века.

Нам, к сожалению, придется расстаться с вами. Но мы не прощаемся, ибо вторая ступень Техники быстрого чтения «Са­тори» — не последняя ступень нашей Комплексной программы интеллектуального развития человека. После успешного окончания вами программы «Сатори» мыс удовольствием при­мем вас на третью ступень нашей программы «Ультра-Рапид» — сверхбыстрое чтение, тренировка сверхвнимания.

С 1990 г. в Москве проводится очное обучение по третьей ступени Комплексной программы интеллектуального разви­тия человека «Ультра-Рапид». С 1994 г. мы предполагаем на­чать заочное обучение по программе «Ультра-Рапид».

О своем желают продолжить обучение по новой программе «Ультра-Рапид» напишите в «Итоговом отчете по уроку 10».

Искренне желаем вам успехов в учебе, работе, новых до­стижений в совершенствовании памяти, благополучия и сча­стья' Центр быстрого чтения ждет вас!

Наш адрес: 125047, Москва, Оружейный пер., д. 11.

 


ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение № I

МЕДИТАТИВНЫЕ ТЕКСТЫ

 

№ 1. Чайная церемония

После распространения в Японии в XIII веке буддийского учения школы дэен японские монахи превратили чаепитие в специальную церемонию. Стандартная чайная церемония ре­ализуется по алгоритму САТОРИ и происходит следующим образом. Вначале гость проходит во дворик перед чайным до­миком, где он ожидает появления хозяина-Мастера на специ­альной скамейке. Вся окружающая обстановка способствует созданию у гостя состояния отрешенности от сущности мира и его подготовки к временному переходу в иной мир, где царит тишина, гармония, чистота, непринужденность и искрен­ность. После молчаливого приглашения хозяина начинается Путь чая: гость совершает ритуальное омовение в ключевой воде утреннего сбора и по дорожке, искусно выложенной кам­нями, направляется к чайному домику размером в семь квад­ратных метров. Через обязательный узкий лаз, а не через дверь гость проникает в скромное помещение, единственным украшением которого является безмолвная картина, располо­женная в специальной нише. Картина всегда символична. На­пример, образ Луны, отражающийся в глади воды безбрежного озера. После легкого угощения бульоном и овощами хозяин снова провожает гостя во двор. Гость дожидается нового при­глашения. На втором этапе вместо картины в нише появляется скромная ваза с цветами: самый длинный цветок олицетворяет небо, средний — землю, а самый маленький — человека. Общая атмосфера радует сердце гостя! Хозяин достает чайные принадлежности и начинает готовить на глазах у гостя «густой чай», заливая кипятком смолотые в порошок листья зеленого чая и взбивая ароматный кипяток до пены бамбуковым венчи­ком. Хозяин и гость начинают неторопливо беседовать на воз­вышенные темы и медитировать, погружаясь в состояние «чайной самадхи». В ходе беседы гость оценивает убранство чайной комнаты, достоинства утвари, жаровни древесного уг­ля, изысканную простоту, естественность и безыскусность чайной посуды. Очень ценится посуда со сколами и царапина­ми. «Густой чай» готовится в одной чашке, которую гости из рук Мастера передают друг другу по очереди, отпивая по не­сколько глотков. После «густого чая» производится дегустация «жидкого чая» — каждый гость выпивает чашку до дна, после чего хозяин-Мастер моет эту чашку и наполняет чаем для следующего гостя. После окончания церемонии хозяин пред­лагает гостям более пристально рассмотреть чайные принад­лежности. Когда хозяин, убрав все чайные принадлежности, молча кланяется, церемония считается оконченной. В общей сложности всех этапов она продолжается около 4-х часов.

№ 2. Роза мира

...Распространено заблуждение, будто бы всякое религиоз­ное мировоззрение враждебно жизни, подменяя все ценности нашего мира ценностями миров иных. Такое обобщение не более законно, чем, например, утверждение, будто бы искус­ство живописи уводит от мира, сделанное на том основании, что такова была отчасти живопись средних веков. Враждебно жизни религиозное кредо определенной фазы, да и то лишь в крайних его проявлениях. То же мироотношение, о котором я говорю, не уводит от мира, а учит любить его горячей и беско­рыстной любовью. Оно не противопоставляет «миров иных» миру сему, но все их воспринимает, как ожерелье на груди Божества. Разве хрустальная лампа меньше нам нравится от­того, что она прозрачна? Разве мы будем меньше любить наш мир оттого, что сквозь него просвечивают другие? Для челове­ка, чувствующего так, и эта жизнь хороша, и смерть может быть не врагом, а добрым вожатым, если достойно прожитая жизнь на Земле предопределяет переход в иные — не менее, а еще более насыщенные, богатые и прекрасные формы миров...

...В том, что человек постепенно приучается воспринимать шум лесного океана, качание трав, течение облаков и рек, все голоса и движения видимого мира, как живое, глубоко осмысленное и к нему дружественное. Будет усили­ваться, постепенно охватывая все ночи и дни, чувство, неиз­менно царящее над сменой других мыслей и чувств: как будто, откидываясь навзничь, опускаешь голову все ниже и ниже в мерцающую тихим светом, укачивающую глубь — извечную, любящую, родимую. Ощущение ясной отрады, мудрого покоя будет поглощать малейший всплеск суеты; хорошо в такие дни лежать, не считая времени, на речном берегу и бесцельно следить прохладную воду, сверкающую на солнце. Или, лежа среди старого бора, слушать органный шум вершин да посту­кивание дятла. Надо доверять тому, что стихиали Лиурны уже радуются тебе и заговорят с твоим телом, как только оно опустится в текучую плоть их, что стихиали Фальторы или Арашамфа уже поют тебе песнишелестящей листвой, жужжанием пчел и теплыми воздушными дуновениями. Ког­да по заливным лугам, пахнущим свежескошенмым сеном, будешь возвращаться на закате домой с далекой прогулки, поднимаясь в нагретый воздух пригорков и опускаясь в прохладные низины, а тихий туман начнет заливать все, кроме верхушек стогов, — хорошо снять рубашку, и пусть ласкают горячее тело этим туманом те, кто творит его над засыпающи­ми лугами...

...Лично у меня все началось в знойный летний день 1929 г. вблизи городка Триполье на Украине. Счастливо усталый от многоверстной прогулки по открытым полям и кручам с вет­ряными мельницами, откуда распахивался широчайший вид на ярко-голубые рукава Днепра и на песчаные острова между ними, я поднялся на гребень очередного холма и внезапно был буквально ослеплен: передо мной, не шевелясь под низверга­ющимся водопадом солнечного света, простиралось необозри­мое море подсолнечников. В ту же секунду я ощутил, что над этим великолепием как бы трепещет невидимое море какого-то ликующего, живого счастия. Я ступил на самую кромку поля и, с колотящимся сердцем, прижал два шершавых под­солнечника к обеим щекам. Я смотрел перед собой, на эти тысячи земных солнц, почти задыхаясь от любви к ним, и к тем, чье ликование чувствовал над этим полем. Я чувствовал странное: я чувствовал, что эти невидимые существа с радо­стью и с гордостью вводят меня, как дорогого гостя, как бы на свой удивительный праздник, похожий и на мистерию, и на пир. Я осторожно ступил шага два в гущу растений и, закрыв глаза, слушал их прикосновения, их еле слышно прозванивающий шорох и пылающий повсюду божественный зной. С этого началось…

...Однажды я предпринял одинокую экскурсию, в течение недели странствуя по Брянским лесам. Стояла засуха. Волок­нами синеватой мглы тянулась гарь лесных пожаров, а иногда над массивами соснового бора поднимались беловатые, мед­ленно менявшиеся дымные клубы. В продолжение многих ча­сов довелось мне брести по горячей песчаной дороге, не встречая ни источников, ни ручья. Зной, душный как в оран­жерее, вызывал томительную жажду. Со мной была подробная карта этого района, и я знал, что вскоре мне должна попасться маленькая речушка, такая маленькая, что даже на этой карте над нею не обозначалось никакого имени. И в самом деле: характер леса начал меняться, сосны уступили место кленам и ольхе. Вдруг раскаленная, обжигавшая ноги дорога засколь­зила вниз, впереди зазеленела поемная луговина и, обогнув купу деревьев, я увидал в десятке метров перед собой излучи­ну долгожданной речки — дорога пересекала ее вброд. Что за жемчужина мироздания, что за прелестное Божье дитя смея­лось мне навстречу! Шириной в несколько шагов, вся пере­крытая низко нависавшими ветвями старых ракит и ольшаника, она струилась точно по зеленым пещерам, играя мириадами солнечных бликов и еле слышно журча.

Швырнув на траву тяжелый рюкзак и сбрасывая на ходу немудрящую одежду, я вошел в воду по грудь. И когда горячее тело погрузилось в эту прохладную влагу, а зыбь теней и солнечного света задрожала на моих плечах и лице, я почув­ствовал, что какое-то невидимое существо, не знаю из чего сотканное, охватывает мою душу с такой безгрешной радо­стью, с такой смеющейся веселостью, как будто она давно меня любила и давно ждала. Она вся была как бы тончайшей душой . этой реки — вся струящаяся, вся трепещущая, вся ласкающая, вся состоящая из прохлады и света, беззаботного смеха и неж­ности, из радости и любви. И когда, после долгого пребывания моего тела в ее теле, а моей души — в ее душе, я лег, закрыв паза, на берегу под тенью развесистых деревьев, я чувствовал, что сердце мое так освежено, так омыто, так чисто, так блаженно, как могло бы оно быть когда-то в первые дни творе­ния, на заре времен. И я понял, что происшедшее со мной было на этот раз не обыкновенным купанием, а настоящим омове­нием в самом высшем смысле этого слова...

...Из-за дубов выплыла низкая июльская луна, совершенно полная. Мало-помалу умолкли разговоры и рассказы, товари­щи один за другим уснули вокруг потрескивавшего костра, а я остался бодрствовать у огня, тихонько помахивая, для защиты от комаров, широкой веткой.

И когда луна вступила в круг моего зрения, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ра­киты, начались те часы, которые остаются едва ли не прекрас­нейшими в моей жизни. Тихо дыша, откинувшись навзничь на охапку сена, я слышал, как Нерусса струится не позади, в нескольких шагах за мною, но как бы сквозь мою собственную душу. Это было первым необычайным. Торжественно и бес­шумно в поток, струившийся сквозь меня, влилось все, что было на земле, и все, что могло быть на небе. В блаженстве, едва переносимом для человеческого сердца, я чувствовал так, будто стройные сферы, медленно вращаясь, плыли во всемир­ном хороводе, но сквозь меня; ч все, что я мог помыслить или вообразить, охватывалось ликующим единством. Эти древние леса и прозрачные реки, люди, спящие у костров, и другие люди — народы близких и. дальних стран, утренние города и шумные улицы, храмы со священными изображениями, моря, неустанно покачивающиеся, и степи с колышущейся травой — действительно все было во мне тою ночью, и я был во всем. Я лежал с закрытыми глазами. И прекрасные, совсем не такие, какие мы видим всегда, белые звезды, большие и цветущие, тоже плыли со всей мировой рекой, как белые водяные лилии.

Хотя солнца не виделось, было так, словно и оно тоже текло где-то вблизи от моего кругозора. Но не его сиянием, а светом иным, никогда мною невиданным, пронизано было все это — все, плывшее сквозь меня и в то же время баюкавшее меня, как дитя в колыбели...

...Позднее я старался всеми силами вызвать это пережива­ние опять. Я создавал все те внешние условия, при которых оно совершилось в 1931 году. Много раз в последующие годы я ночевал на том же точно месте, в такие же ночи. Все было напрасно. Оно пришло ко мне опять столь же внезапно лишь 20 лет спустя, и не в лунную ночь на лесной реке, а в тюремной камере...

(ДАндреев. Роза мира)

 

№4 Сон и бодрствование – пограничные медитативные состояния организма

Все люди видят сны, и у всех эти сны различны. Сон одной ночи отличается от сна другой ночи. В своих сновидениях мы видим Небо и Землю, видим различных людей и разные мысли — и все это создано мыслью... Откуда же знать, что и это Небо и Земля не созданы мыслью?!

Во сне, в зеркале, в воде есть представленный нами отра­женный образ Неба и Земли. Тот, кто хочет произвольными усилиями воли уйти от образа Неба и Земли, явившихся в сновидении, —бодрствует и не спит.Тот, кто, бодрствуя, хочет произвольными усилиями уйти от Неба и Земли, отраженны­ми в воде, не наполняет водой блюдо. Наличие или отсутствие объекта внутри нашего сознания зависит, в первую очередь, от нас, а не от реально существующего Неба и Земли. Таким образом, человек не уходит от Неба и Земли, а уходит от зрительных образов своего сознания, то есть мир опыта упо­добляется сну. Диалектика учит, что истинная реальность не знает противопоставления «субъект — объект». Обратная сто­рона Луны существует с давних пор, а увидели мы ее совсем недавно. Не последнюю роль в разложении Мира нашего со­знания на мир видимый и мир невидимый играет язык. Так, в языке каждая вещь имеет свое название, и именно отсюда рождается ложная мысль о том, что разным именам в действи­тельности соответствуют разные сущности. Например, «Пуш­кин — поэт» и «Человек, убитый на Черной речке». Но истинная реальность абсолютно конечна, проста и целостна. Словарь, которым мы пользуемся в обиходе, немногословен и конечен. И эту целостность и единство как раз и передает метафора сновидения с его ассоциативными, подвижными, перетекающими друг в друга зрительными образами.

Древние китайские философы говорили, что основой меди­тации является особое состояние сознания, — «не сон и не явь, а бодрствование во сне», то есть сон наяву, или даже точнее, — пробуждение ко сну во сне. Медитация — это Сон священный, это Сон великий именно потому, что он имеет против себя и в себя включает великое Пробуждение. Концепция образа сна медитативного является одной из констант Дзен-буддизма, и именноиз него выводится психотехника древних народов Ин­дии, Китая и Японии. Метафора сна в древности связывалась с размышлением о том, что человеческая жизнь похожа на сон. И затем метафора сна восходит к весьма архаическим пред­ставлениям человека о сводимости сна и бодрствования, и относительности этих состояний: для спящего сон — это реаль­ность, а для бодрствующего реальность — это лишь восприни­маемый сейчас окружающий мир (и наоборот). Доктрина относительности «равновесия» сна и бодрствования дошла до нас в афоризме — «жизнь есть сон». Непрерывно изменяющи­еся психические состояния и управляемые сознанием как тра­ектория Пути к Цели — вот знание, которое мы берем для себя сегодня у древних народов Мира.

№ 5. Черный монах

«... Тысячу лет тому назад какой-то монах, одетый в чер­ное, шел по пустыне, где-то в Сирии или в Аравии... За не­сколько миль от того места, где он шел, рыбаки видели другого черного монаха, который медленно двигался по поверхности озера. Этот второй монах был мираж. Теперь забудьте все законы оптики, которых легенда, кажется, не признает, и слушайте дальше. От миража получился другой мираж, потом от другого третий, так что образ черного монаха стал без конца передаваться из одного слоя атмосферы в другой. Его видели то в Африке, то в Испании, то в Индии, то на Дальнем Севере... Наконец, он вышел из пределов земной атмосферы и теперь блуждает по всей вселенной, все никак не попадая в те усло­вия, при которых он мог бы померкнуть. Быть может, его видят теперь где-нибудь на Марсе или на какой-нибудь звезде Юж­ного Креста. Но, милая моя, сама суть, самый гвоздь легенды заключается в том, что ровно через тысячу лет после того, как монах шел по пустыне, мираж опять попадет в земную атмос­феру и покажется людям. И будто бы эта тысяча лет уже на исходе... По смыслу легенды, черного монаха мы должны ждать не сегодня-завтра...»

...Когда вечерние тени стали ложиться в саду, неясно по­слышались звуки скрипки, поющие голоса, и это напоминало ему про черного монаха. Где-то, в какой стране или на какой планете носится теперь эта оптическая несообразность?

Едва он вспомнил легенду и нарисовал в своем воображе­нии то темное привидение, которое видел на ржаном поле, как из-за сосны, как раз напротив, вышел неслышно, без малей­шего шороха, человек среднего роста с непокрытою седою го­ловой, весь в темном и босой, похожий на нищего, и на его бледном, точно мертвом лице резко выделялись черные брови. Приветливо кивая головой, этот нищий или странник бесшум­но подошел к скамье и сея, и Коврин узнал в нем черного монаха. Минуту оба смотрели друг на друга — Коврин с изум­лением, а монах ласковои, как и тогда, немножко лукаво, с выражением себе на уме.

— Но ведь ты мираж, — проговорил Коврин. — Зачем же ты здесь и сидишь на одном месте? Это не вяжется с легендой.

— Это все равно, — ответил монах не сразу,тихим голосом обращаясь к нему лицом. — Легенда, мираж и я — все это продукт твоего возбужденного воображения. Я — призрак.

— Значит, ты не существуешь? — спросил Коврин.

— Думай, как хочешь, — сказал монах и слабо улыбнулся. — Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит я существую и в природе.

— У тебя очень старое, умное и в высшей степени вырази­тельное лицо, точно ты в самом деле прожил больше тысячи лет, — сказал Коврин.

— Я незнал,чтомое воображение способно создавать такие феномены. Но что ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?

— Да. Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками...»

Литература

Андреев О.А., Хромов Л.Н. Техника тренировки памяти. — Агро­промышленный комплекс России. —1989. —№ 1-12.

Вельховер Е.С., Никифоров В.Г. Основы клинической рефлексотерапии. — М., 1984.

Гримах Л.П. Моделирование состояния человека в гипнозе. М. 1978.

Гримах Л.П. Резервы человеческой психики.- 2-е изд.М.,1990

Гримах ЛЛ. Экспериментальная психология в космических исследованиях. - М.,197б.

Демидов В.Как мы видим то, что видим.Наука и прогресс.—2-е изд., перераб.и доп.—М., 1987.

Евтимов В. Йога.—М., 1986.

Иванов Ю.М. Как стать экстрасенсом. — М., 1990.

Иванов Ю.М.Йога и психотренинг. Путь к физическому совершенству

и космическому сознанию.—М., 1990.

Каганов Л. Медитация— путь к себе.— М., 1990.

Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. — М.. 1969.

Леонтьев А А. Мир человека и мир языка.—М., 1984.

Леонтьев А.А. Путешествие по карте языков мира. — М., 1990

Мартынов А. Исповедимый путь. философские этюды.—М., 1989.

Налимов В.В. Вероятностная модель языка. — М., 1974.

Налимов В.В. Спонтанность сознания.—М., 1990.

Петров Н. Самовнушение в древности и сегодня. Пер. с болг. — М 1986.

Рамачарака И. Наука о дыхании индийских йогов. — Книгоиздательство «Новый человек», 1914.

Шалаграма Д. (Неаполитанский С.М.) Мантра-йога и медитация — Л.,1990.

 

 


Ричард Бах. Чайка по имени Джонатан Ливингстон

 

 

Литературные иллюстрации

 

Повесть-притча

 

Пер. с англ. Ю. Родман.

 

 

---------------------------------------------------------------

 

Невыдуманному Джонатану-Чайке,

который живет в каждом из нас

 

Часть первая

 

Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва

заметных волнах спокойного моря.

В миле от берега с рыболовного судна забросили сети с приманкой,

весть об этом мгновенно донеслась до Стаи, ожидавшей завтрака, и вот

уже тысяча чаек слетелись к судну, чтобы хитростью или силой добыть

крохи пищи. Еще один хлопотливый день вступил в свои права.

Но вдали от всех, вдали от рыболовного судна и от берега в полном

одиночестве совершала свои тренировочные полеты чайка по имени Джонатан

Ливингстон. Взлетев на сто футов в небо, Джонатан опустил перепончатые

лапы, приподнял клюв, вытянул вперед изогнутые дугой крылья и,

превозмогая боль, старался удержать их в этом положении. Вытянутые

вперед крылья снижали скорость, и он летел так медленно, что ветер едва

шептал у него над ухом, а океан под ним казался недвижимым. Он прищурил

глаза и весь обратился в одно-единственное желание: вот он задержал

дыхание и чуть... чуть-чуть... на один дюйм... увеличил изгиб крыльев.

Перья взъерошились, он совсем потерял скорость и упал.

Чайки, как вы знаете, не раздумывают во время полета и никогда не

останавливаются. Остановиться в воздухе - для чайки бесчестье, для

чайки это - позор.

Но Джонатан Ливингстон, который, не стыдясь, вновь выгибал и

напрягал дрожащие крылья - все медленнее, медленнее и опять неудача, -

был не какой-нибудь заурядной птицей.

Большинство чаек не стремится узнать о полете ничего кроме самого

необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для

большинства чаек главное - еда, а не полет. Больше всего на свете

Джонатан Ливингстон любил летать.

Но подобное пристрастие, как он понял, не внушает уважения птицам.

Даже его родители были встревожены тем, что Джонатан целые дни проводит

в одиночестве и, занимаясь своими опытами, снова и снова планирует над

самой водой.

Он, например, не понимал, почему, летая на высоте меньшей

полувзмаха своих крыльев, он может держаться в воздухе дольше и почти

без усилий. Его планирующий спуск заканчивался не обычным всплеском при

погружении лап в воду, а появлением длинной вспененной струи, которая

рождалась, как только тело Джонатана с плотно прижатыми лапами касалось

поверхности моря. Когда он начал, поджимая лапы, планировать на берег,

а потом измерять шагами след, его родители, естественно, встревожились

не на шутку.

- Почему, Джон, почему? - спрашивала мать. - Почему ты не можешь

вести себя, как все мы? Почему ты не предоставишь полеты над водой

пеликанам и альбатросам? Почему ты ничего не ешь? Сын, от тебя остались

перья да кости.

- Ну и пусть, мама, от меня остались перья да кости. Я хочу знать,

что я могу делать в воздухе, а чего не могу. Я просто хочу знать.

- Послушай-ка, Джонатан, - говорил ему отец без тени

недоброжелательности. - Зима не за горами. Рыболовные суда будут

появляться все реже, а рыба, которая теперь плавает на поверхности,

уйдет в глубину. Полеты - это, конечно, очень хорошо, но одними

полетами сыт не будешь. Не забывай, что ты летаешь ради того, чтобы

есть.

Джонатан покорно кивнул. Несколько дней он старался делать то же,

что все остальные, старался изо всех сил: пронзительно кричал и дрался

с сородичами у пирсов и рыболовных судов, нырял за кусочками рыбы и

хлеба. Но у него ничего не получалось.

"Какая бессмыслица, - подумал он и решительно швырнул с трудом

добытого анчоуса голодной старой чайке, которая гналась за ним. - Я мог

бы потратить все это время на то, чтобы учиться летать. Мне нужно

узнать еще так много!"

И вот уже Джонатан снова один в море - голодный, радостный,

пытливый.

Он изучал скорость полета и за неделю тренировок узнал о скорости

больше, чем самая быстролетная чайка на этом свете.

Поднявшись на тысячу футов над морем, он бросился в пике, изо всех

сил махая крыльями, и понял, почему чайки пикируют, сложив крылья.

Всего через шесть секунд он уже летел со скоростью семьдесят миль в

час, со скоростью, при которой крыло в момент взмаха теряет

устойчивость.

Раз за разом одно и то же. Как он ни старался, как ни напрягал

силы, достигнув высокой скорости, он терял управление.

Подъем на тысячу футов. Мощный рывок вперед, переход в пике,

напряженные взмахи крыльев и отвесное падение вниз. А потом каждый раз

его левое крыло вдруг замирало при взмахе вверх, он резко кренился

влево, переставал махать правым крылом, чтобы восстановить равновесие,

и, будто пожираемый пламенем, кувырком через правое плечо входил в

штопор.

Несмотря на все старания, взмах вверх не удавался. Он сделал

десять попыток, и каждый раз, как только скорость превышала семьдесят

миль в час, он обращался в неуправляемый поток взъерошенных перьев и

камнем летел в воду.

Все дело в том, понял наконец Джонатан, когда промок до последнего

перышка, - все дело в том, что при больших скоростях нужно удержать

раскрыты е крылья в одном положении - махать, пока скорость не достигнет

пятидесяти миль в час, а потом держать в одном положении.

Он поднялся на две тысячи футов и попытался еще раз: входя в пике,

он вытянул клюв вниз и раскинул крылья, а когда достиг скорости

пятьдесят миль в час, перестал шевелить ими. Это потребовало

неимоверного напряжения, но он добился своего. Десять секунд он мчался

неуловимой тенью со скоростью девяносто миль в час. Джонатан установил

мировой рекорд скоростного полета для чаек!

Но он недолго упивался победой. Как только он попытался выйти из

пике, как только он слегка изменил положение крыльев, его подхватил тот

же безжалостный неумолимый вихрь, он мчал его со скоростью девяносто

миль в час и разрывал на куски, как заряд динамита. Невысоко над морем

Джонатан-Чайка не выдержал и рухнул на твердую, как камень, воду.

Когда он пришел в себя, была уже ночь, он плыл в лунном свете по

глади океана. Изодранные крылья были налиты свинцом, но бремя неудачи

легло на его спину еще более тяжким грузом. У него появилось смутное

желание, чтобы этот груз незаметно увлек его на дно, и тогда, наконец,

все будет кончено.

 

Он начал погружаться в воду и вдруг услышал незнакомый глухой

голос где-то в себе самом: "У меня нет выхода. Я чайка. Я могу только

то, что могу. Родись я, чтобы узнать так много о полетах, у меня была

бы не голова, а вычислительная машина. Родись я для скоростных полетов,

у меня были бы короткие крылья, как у сокола, и я питался бы мышами, а

не рыбой. Мой отец прав. Я должен забыть об этом безумии. Я должен

вернуться домой, к своей Стае, и довольствоваться тем, что я такой,

какой есть, - жалкая, слабая чайка."

Голос умолк, и Джонатан смирился. "Ночью - место чайки на берегу,

и отныне, - решил он, - я не буду ничем отличаться от других. Так будет

лучше для всех нас."

Он устало оттолкнулся от темной воды и полетел к берегу, радуясь,

что успел научиться летать на небольшой высоте с минимальной затратой

сил.

"Но нет, - подумал он. - Я отказался от жизни, отказался от всего,

чему научился. Я такая же чайка, как все остальные, и я буду летать

так, как летают чайки". С мучительным трудом он поднялся на сто футов и

энергичнее замахал крыльями, торопясь домой.

Он почувствовал облегчение оттого, что принял решение жить, как

живет Стая. Распались цепи, которыми он приковал себя к колеснице

познания: не будет борьбы, не будет и поражений. Как приятно перестать

думать и лететь в темноте к береговым огням.

- Темнота! - раздался вдруг тревожный глухой голос. -

Чайки никогда не летают в темноте!

Но Джонатану не хотелось слушать. "Как приятно, - думал он. - Луна

и отблески света, которые играют на воде и прокладывают в ночи дорожки

сигнальных огней, и кругом все так мирно и спокойно..."

- Спустись! Чайки никогда не летают в темноте. Родись ты, чтобы

летать в темноте, у тебя были бы глаза совы! У тебя была бы не голова,

а вычислительная машина! У тебя были бы короткие крылья сокола!

Там, в ночи, на высоте ста футов, Джонатан Ливингстон прищурил

глаза. Его боль, его решение - от них не осталось и следа.

Короткие крылья. Короткие крылья сокола!

Вот в чем разгадка! "Какой же я дурак! Все, что мне нужно - это

крошечное, совсем маленькое крыло; все, что мне нужно - это почти

полностью сложить крылья и во время полета двигать одними только

кончиками. Короткие крылья!"

Он поднялся на две тысячи футов над черной массой воды и, не

задумываясь ни на мгновение о неудаче, о смерти, плотно прижал к телу

широкие части крыльев, подставил ветру только узкие, как кинжалы,

концы, - перо к перу - и вошел в отвесное пике.

Ветер оглушительно ревел у него над головой. Семьдесят миль в час,

девяносто, сто двадцать, еще быстрее! Сейчас, при скорости сто сорок

миль в час, он не чувствовал такого напряжения, как раньше при

семидесяти; едва заметного движения концами крыльев оказалось

достаточно, чтобы выйти из пике, и он пронесся над волнами, как

пушечное ядро, серое при свете луны.

Он сощурился, чтобы защитить глаза от ветра, и его охватила

радость. "Сто сорок миль в час! Не теряя управления! Если я начну

пикировать с пяти тысяч футов, а не с двух, интересно, с какой

скоростью..."

Благие намерения позабыты, унесены стремительным, ураганным

ветром. Но он не чувствовал угрызений совести, нарушив обещание,

которое только что дал самому себе. Такие обещания связывают чаек, удел

которых - заурядность. Для того, кто стремится к знанию и однажды

достиг совершенства, они не имеют значения.

На рассвете Джонатан возобновил тренировку. С высоты пяти тысяч

футов рыболовные суда казались щепочками на голубой поверхности моря, а

Стая за завтраком - легким облаком пляшущих пылинок.

Он был полон сил и лишь слегка дрожал от радости, он был горд, что

сумел побороть страх. Не раздумывая, он прижал к телу переднюю часть

крыльев, подставил кончики крыльев - маленькие уголки! - ветру и

бросился в море. Пролетев четыре тысячи футов, Джонатан достиг

предельной скорости, ветер превратился в плотную вибрирующую стену

звуков, которая не позволяла ему двигаться быстрее. Он летел отвесно

вниз со скоростью двести четырнадцать миль в час. Он прекрасно понимал,

что если его крылья раскроются на такой скорости, то он, чайка, будет

разорван на миллион клочков... Но скорость - это мощь, скорость - это

радость, скорость - это незамутненная красота.

На высоте тысячи футов он начал выходить из пике. Концы его

крыльев были смяты и изуродованы ревущим ветром, судно и стая чаек

накренились и с фантастической быстротой вырастали в размерах,

преграждая ему путь.

Он не умел останавливаться, он даже не знал, как повернуть на

такой скорости.

Столкновение - мгновенная смерть.

Он закрыл глаза.

Так случилось в то утро, что на восходе солнца Джонатан

Ливингстон, закрыв глаза, достиг скорости двести четырнадцать миль в

час и под оглушительный свист ветра и перьев врезался в самую гущу Стаи

за завтраком. Но Чайка удачи на этот раз улыбнулась ему - никто не

погиб.

В ту минуту, когда Джонатан поднял клюв в небо, он все еще мчался

со скоростью сто шестьдесят миль в час. Когда ему удалось снизить

скорость до двадцати миль и он смог, наконец, расправить крылья, судно

находилось на расстоянии четырех тысяч футов позади него и казалось

точкой на поверхности моря.

Он понимал, что это триумф! Предельная скорость! Двести

четырнадцать миль в час для чайки! Это был прорыв, незабываемый,

неповторимый миг в истории Стаи и начало новой эры в жизни Джонатана.

Он продолжал свои одинокие тренировки, он складывал крылья и пикировал

с высоты восемь тысяч футов и скоро научился делать повороты.

Он понял, что на огромной скорости достаточно на долю дюйма

изменить положение хотя бы одного пера на концах крыльев, и уже

получается широкий плавный разворот. Но задолго до этого он понял, что,

если на такой скорости изменить положение хотя бы двух перьев, тело

начнет вращаться, как ружейная пуля, и... Джонатан был первой чайкой на

земле, которая научилась выполнять фигуры высшего пилотажа.

В тот день он не стал тратить время на болтовню с другими чайками;

солнце давно село, а он все летал и летал. Ему удалось сделать мертвую

петлю, замедленную бочку, многовитковую бочку, перевернутый штопор,

обратный иммельман, вираж.

 

Была уже глубокая ночь, когда Джонатан подлетел к Стае на берегу.





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2021 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.