Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

XVIII.  В горах.  На выставке Карла Вейлинка




II

 

Свирепость их резвых игр,

их безутешный плач

смутили б грядущий мир,

если бы он был зряч.

Но порок слепоты

время приобрело

в результате лапты,

в которую нам везло.

 

 

III

 

Остекленелый кирпич

царапает голубой

купол как паралич

нашей мечты собой

пространство одушевить;

внешность этих громад

может вас пришибить,

мозгу поставить мат.

 

 

IV

 

Новый пчелиный рой

эти улья займет,

производя живой,

электрический мед.

Дети вытеснят нас

в пригородные сады

памяти – тешить глаз

формами пустоты.

 

 

V

 

Природа научит их

тому, что сама в нужде

зазубрила, как стих:

времени и т. д.

Они снабдят цифру «100»

завитками плюща,

если не вечность, то

постоянство ища.

 

 

VI

 

Ежедневная ложь

и жужжание мух

будут им невтерпеж,

но разовьют их слух.

Зуб отличит им медь

от серебра. Листва

их научит шуметь

голосом большинства.

 

 

VII

 

После нас – не потоп,

где довольно весла,

но наважденье толп,

множественного числа.

Пусть торжество икры

над рыбой еще не грех,

но ангелы – не комары,

и их не хватит на всех.

 

 

VIII

 

Ветреный летний день.

Запахи нечистот

затмевают сирень.

Брюзжа, я брюзжу как тот,

кому застать повезло

уходящий во тьму

мир, где, делая зло,

мы знали еще – кому.

 

 

IX

 

Ветреный летний день.

Сад. Отдаленный рев

полицейских сирен,

как грядущее слов.

Птицы клюют из урн

мусор взамен пшена.

Голова, как Сатурн,

болью окружена.

 

 

X

 

Чем искреннее певец,

тем все реже, увы,

давешний бубенец

вибрирует от любви.

Пробовавшая огонь,

трогавшая топор,

сильно вспотев, ладонь

не потреплет вихор.

 

 

XI

 

Это – не страх ножа

или новых тенет,

но того рубежа,

за каковым нас нет.

Так способен Луны

снимок насторожить:

жизнь как меру длины

не к чему приложить.

 

 

XII

 

Тысячелетье и век

сами идут к концу,

чтоб никто не прибег

к бомбе или к свинцу.

Дело столь многих рук

гибнет не от меча,

но от дешевых брюк,

скинутых сгоряча.

 

 

XIII

 

Будущее черно,

но от людей, а не

оттого, что оно

черным кажется мне.

Как бы беря взаймы,

дети уже сейчас

видят не то, что мы;

безусловно не нас.

 

 

XIV

 

Взор их неуловим.

Жилистый сорванец,

уличный херувим,

впившийся в леденец,

из рогатки в саду

целясь по воробью,

не думает – «попаду»,

но убежден – «убью».

 

 

XV

 

Всякая зоркость суть

знак сиротства вещей,

не получивших грудь.

Апофеоз прыщей

вооружен зрачком,

вписываясь в чей круг,

видимый мир – ничком

и стоймя – близорук.

 

 

XVI

 

Данный эффект – порок

только пространства, впрок

не запасшего клок.

Так глядит в потолок

падающий в кровать;

либо – лишенный сна ‑

он же, чего скрывать,

забирается на.

 

 

XVII

 

Эта песнь без конца

есть результат родства,

серенада отца,

ария меньшинства,

петая сумме тел,

в просторечьи – толпе,

наводнившей партер

под занавес и т. п.

 

 

XVIII

 

Ветреный летний день.

Детская беготня.

Дерево и его тень,

упавшая на меня.

Рваные хлопья туч.

Звонкий от оплеух

пруд. И отвесный луч

– как липучка для мух.

 

 

XIX

 

Впитывая свой сок,

пачкая куст, тетрадь,

множась, точно песок,

в который легко играть,

дети смотрят в ту даль,

куда, точно грош в горсти,

зеркало, что Стендаль

брал с собой, не внести.

 

 

XX

 

Наши развив черты,

ухватки и голоса

(знак большой нищеты

природы на чудеса),

выпятив челюсть, зоб,

дети их исказят

собственной злостью – чтоб

не отступить назад.

 

 

XXI

 

Так двигаются вперед,

за горизонт, за грань.

Так, продолжая род,

предает себя ткань.

Так, подмешавши дробь

в ноль, в лейкоциты – грязь,

предает себя кровь,

свертыванья страшась.

 

 

XXII

 

В этом и есть, видать,

роль материи во

времени – передать

все во власть ничего,

чтоб заселить верто‑

град голубой мечты,

разменявши ничто

на собственные черты.

 

 

XXIII

 

Так в пустыне шатру

слышится тамбурин.

Так впопыхах икру

мечут в ультрамарин.

Так марают листы

запятая, словцо.

Так говорят «лишь ты»,

заглядывая в лицо.

 

 июнь 1983

 

 1983

 

 

Первый день нечетного года. Колокола

выпускают в воздух воздушный шар за воздушным шаром,

составляя компанию там наверху шершавым,

триста лет как раздевшимся догола

местным статуям. Я валяюсь в пустой, сырой,

желтой комнате, заливая в себя Бертани.

Эта вещь, согреваясь в моей гортани,

произносит в конце концов: " Закрой

окно". Вот и еще одна

комбинация цифр не отворила дверцу;

плюс нечетные числа тем и приятны сердцу,

что они заурядны; мало кто ставит на

них свое состоянье, свое неименье, свой

кошелек; а поставив – встают с чем сели...

Чайка в тумане кружится супротив часовой

стрелки, в отличие от карусели.

 

 1983

 

 * * *

 

 

Повернись ко мне в профиль. В профиль черты лица

обыкновенно отчетливее, устойчивее овала

с его блядовитыми свойствами колеса:

склонностью к перемене мест и т. д. и т. п. Бывало,

оно на исходе дня напоминало мне,

мертвому от погони, о пульмановском вагоне,

о безумном локомотиве, ночью на полотне

останавливавшемся у меня в ладони,

и сова кричала в лесу. Нынче я со стыдом

понимаю – вряд ли сова; но в потемках любо‑

дорого было путать сову с дроздом:

птицу широкой скулы с птицей профиля, птицей клюва.

И хоть меньше сбоку видать, все равно не жаль

было правой части лица, если смотришь слева.

Да и голос тот за ночь мог расклевать печаль,

накрошившую голой рукой за порогом хлеба.

 

 < 1983>

 

 * * *

 

 

Раньше здесь щебетал щегол

в клетке. Скрипела дверь.

Четко вплетался мужской глагол

в шелест платья. Теперь

пыльная капля на злом гвозде ‑

лампочка Ильича

льется на шашки паркета, где

произошла ничья.

Знающий цену себе квадрат,

видя вещей разброд,

не оплакивает утрат;

ровно наоборот:

празднует прямоту угла,

желтую рвань газет,

мусор, будучи догола,

до обоев раздет.

Печка, в которой погас огонь;

трещина по изразцу.

Если быть точным, пространству вонь

небытия к лицу.

Сука здесь не возьмет следа.

Только дверной проем

знает: двое, войдя сюда,

вышли назад втроем.

 

 < 1983>

 

 * * *

 

 

Ты – ветер, дружок. Я – твой

лес. Я трясу листвой,

изъеденною весьма

гусеницею письма.

Чем яростнее Борей,

тем листья эти белей.

И божество зимы

просит у них взаймы.

 

 < 1983>

 

 В горах

 

 

 

Голубой саксонский лес

Снега битого фарфор.

Мир бесцветен, мир белес,

точно извести раствор.

 

Ты, в коричневом пальто,

я, исчадье распродаж.

Ты – никто, и я – никто.

Вместе мы – почти пейзаж.

 

 

 

Белых склонов тишь да гладь.

Стук в долине молотка.

Склонность гор к подножью дать

может кровли городка.

 

Горный пик, доступный снам,

фотопленке, свалке туч.

Склонность гор к подножью, к нам,

суть изнанка ихних круч.

 

 

 

На ночь снятое плато.

Трепыханье фитиля.

Ты – никто, и я – никто:

дыма мертвая петля.

 

В туче прячась, бродит Бог,

ноготь месяца грызя.

Как пейзажу с места вбок,

нам с ума сойти нельзя.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

К взгляду в зеркало и вдаль

потерявший интерес

глаза серого хрусталь.

 

Горный воздух, чье стекло

вздох неведомо о чем

разбивает, как ракло,

углекислым кирпичом.

 

 

 

Мы с тобой – никто, ничто.

Эти горы – наших фраз

эхо, выросшее в сто,

двести, триста тысяч раз.

 

Снизит речь до хрипоты,

уподобить не впервой

наши ребра и хребты

ихней ломаной кривой.

 

 

 

Чем объятие плотней,

тем пространства сзади – гор,

склонов, складок, простыней ‑

больше, времени в укор.

 

Но и маятника шаг

вне пространства завести

тоже в силах, как большак,

дальше мяса на кости.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

Мир зазубрен, ощутив,

что материи в обрез.

Это – местный лейтмотив.

 

  Дальше – только кислород:

в тело вхожая кутья

через ноздри, через рот.

Вкус и цвет – небытия.

 

 

 

Чем мы дышим – то мы есть,

что мы топчем – в том нам гнить.

Данный вид суть, в нашу честь,

их отказ соединить.

 

Это – край земли. Конец

геологии; предел.

Место точно под венец

в воздух вытолкнутых тел.

 

 

 

В этом смысле мы – чета,

в вышних слаженный союз.

Ниже – явно ни черта.

Я взглянуть туда боюсь.

 

Крепче в локоть мне вцепись,

побеждая страстью власть

тяготенья – шанса, ввысь

заглядевшись, вниз упасть.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

Мир, следящий зорче птиц

– Гулливер и Геркулес ‑

за ужимками частиц.

 

Сумма двух распадов, мы

можем дать взамен числа

абажур без бахромы,

стук по комнате мосла.

 

 

 

«Тук‑ тук‑ тук» стучит нога

на ходу в сосновый пол.

Горы прячут, как снега,

в цвете собственный глагол.

 

Чем хорош отвесный склон,

что, раздевшись догола,

все же – неодушевлен;

то же самое – скала.

 

 

 

В этом мире страшных форм

наше дело – сторона.

Мы для них – подножный корм,

многоточье, два зерна.

 

Чья невзрачность, в свой черед,

лучше мышцы и костей

нас удерживает от

двух взаимных пропастей.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

Близость зрения к лицу.

Гладь щеки – противовес

клеток ихнему концу.

 

Взгляд, прикованный к чертам,

освещенным и в тени, ‑

продолженье клеток там,

где кончаются они.

 

 

 

Не любви, но смысла скул,

дуг надбровных, звука «ах»

добиваются – сквозь гул

крови собственной – в горах.

 

Против них, что я, что ты,

оба будучи черны,

ихним снегом на черты

наших лиц обречены.

 

 

 

Нас других не будет! Ни

здесь, ни там, где все равны.

Оттого‑ то наши дни

в этом месте сочтены.

 

Чем отчетливей в упор

профиль, пористость, анфас,

тем естественней отбор

напрочь времени у нас.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

Грез базальтовых родня.

Мир без будущего, без

– проще – завтрашнего дня.

 

Мы с тобой никто, ничто.

Сумма лиц, мое с твоим,

очерк чей и через сто

тысяч лет неповторим.

 

 

 

Нас других не будет! Ночь,

струйка дыма над трубой.

Утром нам отсюда прочь,

вниз, с закушенной губой.

 

Сумма двух распадов, с двух

жизней сдача – я и ты.

Миллиарды снежных мух

не спасут от нищеты.

 

 

 

Нам цена – базарный грош!

Козырная двойка треф!

Я умру, и ты умрешь.

В нас течет одна пся крев.

 

Кто на этот грош, как тать,

точит зуб из‑ за угла?

Сон, разжав нас, может дать

только решку и орла.

 

 

 

Голубой саксонский лес.

Наста лунного наждак.

Неподвижности прогресс,

то есть – ходиков тик‑ так.

 

Снятой комнаты квадрат.

Покрывало из холста.

Геометрия утрат,

как безумие, проста.

 

 

 

То не ангел пролетел,

прошептавши: «виноват».

То не бдение двух тел.

То две лампы в тыщу ватт

 

ночью, мира на краю,

раскаляясь добела ‑

жизнь моя на жизнь твою

насмотреться не могла.

 

 

 

Сохрани на черный день,

каждой свойственный судьбе,

этих мыслей дребедень

обо мне и о себе.

 

Вычесть временное из

постоянного нельзя,

как обвалом верх и низ

перепутать не грозя.

 

 1984

 

 На выставке Карла Вейлинка

 

Аде Стреве

 

 

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...