Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Первые пословицы и поговорки




 

Долгое время считалось, что библейская Книга Притчей — это древнейшая запись пословиц и поговорок в истории человечества. Когда примерно полтораста лет назад была открыта цивилизация Древнего Египта, оказалось, что существуют сборники египетских пословиц и поговорок и что они намного старше древнееврейских. Однако и эти сборники не являются самыми первыми из письменно зафиксированных человеком афоризмов и изречений. Шумерские сборники пословиц и поговорок на несколько столетий старше почти всех — если не всех — известных нам египетских сборников.

Лет двадцать назад мы еще не знали фактически ни одной шумерской пословицы, которая дошла бы до нас только на шумерском языке. Было опубликовано всего несколько изречений, и почти все они были заимствованы с табличек, относящихся к I тысячелетию до н. э., на которых шумерский текст сопровождается переводом на аккадский язык. Лишь в 1934 г. Эдуард Чиера опубликовал ряд фрагментов и табличек с пословицами из ниппурской коллекции Музея Пенсильванского университета в Филадельфии. Все они относились к XVIII в. до н. э. и ясно говорили о том, что писцы Шумера составляли множество подобных сборников пословиц и поговорок.

Начиная с 1937 г. я посвящал этому литературному жанру немало времени. Мне удалось обнаружить и скопировать значительное количество пословиц в стамбульском Музее Древнего Востока и в Музее Пенсильванского университета. Но только в 1951–1952 гг. я смог транскрибировать почти весь хранящийся в Стамбуле материал, состоящий более чем из восьмидесяти табличек и фрагментов.

По возвращении в Филадельфию, где в Университетском музее хранились еще сотни фрагментов с пословицами, я понял, что мне не одолеть этого огромного материала: другие неисследованные области шумерской литературы не позволяли мне заниматься только этой коллекцией. Поэтому я передал мои стамбульские копии и прочие записи научному сотруднику Университетского музея Эдмунду Гордону. Через несколько месяцев напряженной работы Гордон выяснил, что из имевшегося в его распоряжении материала можно восстановить и составить более дюжины отдельных сборников, в каждый из которых войдет от нескольких десятков до нескольких сотен шумерских пословиц и поговорок. За последние годы им издан сборник, где собраны сотни практически полностью уцелевших и в большинстве своем ранее неизвестных пословиц и поговорок[21]. Некоторые из них будут приведены ниже, однако я хочу напомнить читателю, что пословицы трудно поддаются переводу из-за их предельной лаконичности; возможно, в будущем окажется, что те или иные изречения в нашем переводе неправильно воспроизводили смысл подлинника.

Одной из отличительных особенностей пословиц вообще является их общечеловеческий характер. Если вы когда-нибудь вдруг усомнитесь в единстве человеческого рода, в общности всех народов и рас, обратитесь к пословицам и поговоркам, к народным афоризмам и изречениям! Пословицы и поговорки лучше всех других литературных жанров взламывают панцирь культурных и бытовых наслоений каждого общества, обнажая то основное и общее, что свойственно всем людям, независимо от того, где и когда, они жили или живут.

Шумерские пословицы и поговорки были записаны более трех с половиной тысячелетий тому назад, а многие из них наверняка возникли раньше и передавались устно из поколения в поколение. Они созданы народом, который отличался от нас буквально всем: у него был иной язык, иная географическая среда, иные обычаи, иная религия, иные политические и экономические принципы. И тем не менее пословицы древнего Шумера в основе своей удивительно близки к нашим. Без труда различаем мы в них отражение наших собственных чаяний, надежд, слабостей и затруднений, узнаем свои собственные взгляды.

Вот, например, «нытик», который все свои неудачи приписывает коварству судьбы и не перестает жаловаться: «Я родился в злосчастный день!»

Вот люди, вечно ищущие оправдания своим поступкам, хотя все свидетельствует против них. О таких шумеры говорили:

 

Не переспав, не забеременеешь,

Не поев, не разжиреешь!

 

О беспомощных неудачниках шумеры говорили так:

 

Брось тебя в воду — вода протухнет,

Пусти тебя в сад — все плоды сгниют.

 

Как и наших современников, шумеров терзали сомнения — как лучше распорядиться своим состоянием. Это нашло отражение в следующем изречении:

 

Все равно умрем — давай все растратим!

А жить-то еще долго — давай копить!

 

Эта мысль сформулирована и по-иному:

 

Может, ранний ячмень уродится — откуда нам знать?

Может, поздний ячмень уродится — откуда нам знать?

 

В Шумере тоже были, конечно, бедняки, не знавшие как свести концы с концами; про них и сочинены следующие выразительные, построенные на противопоставлении строки:

 

Бедняку лучше умереть, чем жить;

Если у него есть хлеб, то нет соли,

Если есть соль, то нет хлеба,

Если есть мясо, то нет ягненка,

Если есть ягненок, то нет мяса.

 

Беднякам часто приходилось тратить свои скудные сбережения. Автор шумерской пословицы сказал об этом так: «Бедняк съедает свое серебро». А когда сбережения кончались, бедняку приходилось обращаться к древним предкам современных держателей ломбардов. Отсюда поговорка: «Бедняк занимает — себе забот наживает». Она весьма напоминает современную английскую пословицу «money borrowed is soon sorrowed» («деньги занятые — деньги проклятые»).

В целом бедняки Шумера очевидно были покорны и смиренны. Нет ни одного указания на то, что они сознательно восставали против правящего класса богачей. И тем не менее сохранилась поговорка, которая, если только она правильно переведена, свидетельствует о пробуждении начатков классового сознания: «Не все семьи бедняков одинаково покорны!»

Другая шумерская поговорка напоминает стих из Екклезиаста (5, 11): «Сладок сон работающего», и в еще большей мере — изречение из Талмуда о том, что умножающий свое достояние умножает свои заботы. Звучит она так:

 

Тот, у кого много серебра, может быть и счастлив,

Тот, у кого много ячменя, может быть и счастлив,

Но тот, у кого нет совсем ничего, спит спокойно.

 

Иногда бедняки полагали, что во всех их неудачах виноваты не они сами, а люди, с которыми они связались:

 

Я кровный скакун,

Да поставлен в одну упряжку с мулом,

Вот и приходится таскать повозку,

Возить тростник и солому.

 

О бедном ремесленнике, который по иронии судьбы не может пользоваться теми предметами, которые он сам изготовляет, шумеры говорили: «У слуги (следящего за гардеробом хозяина) одежда всегда грязная».

Кстати, шумеры придавали одежде большое значение, что отразилось в пословице: «Хорошо одетому всюду рады».

Среди слуг, очевидно, были такие, кому удавалось получить хорошее образование. Во всяком случае, это вытекает из поговорки: «Это слуга, который изучал шумерский язык».

С другой стороны, далеко не все шумерские писцы, — как и современные стенографистки, — могли хорошо писать под диктовку. Видимо, отсюда и возникла поговорка:

 

Только тот настоящий писец,

Чья рука не отстает от уст.

 

Были в Шумере и такие писцы, которые не умели писать без ошибок. Именно к ним относится риторическое восклицание:

 

Что это за писец,

Если не знает шумерского языка!

 

Так называемый слабый пол представлен в шумерских пословицах и поговорках довольно широко, но далеко не всегда в лучшем освещении. Если в Шумере и не было ловких авантюристок, разорявших состоятельных мужчин, то в практичных девицах, дорого ценивших свою благосклонность, недостатка, видимо, не ощущалось. Одна такая разборчивая невеста, устав дожидаться богатого жениха, вопрошала:

 

Кому мне подарить свою любовь?

У кого всего в изобилии, кто достаточно богат?

 

Женитьба у шумеров считалась делом весьма обременительным. Они определяли свое отношение к браку следующим образом:

 

Кто не содержал жены или ребенка,

Тот не носил кольца в ноздрях.[22]

 

Мужьям в Шумере, как видно, приходилось порой несладко. Отсюда поговорка:

 

Жена — в «храме» (дословно, «в открытом святилище»),

Мать — у реки (по-видимому, совершает какой-то религиозный обряд),

А я умираю с голоду.

 

Что касается раздражительных, вечно недовольных жен, которые сами не знают, чего им надо, то они, подобно своим современницам, уже в те древние времена искали облегчения у всяких врачевателей. Во всяком случае на это намекает следующая поговорка (если только перевод правилен):

 

Беспокойная женщина в доме

Прибавляет к горю болезнь.

 

Нет ничего удивительного, что в Шумере мужчины порой сожалели о столь опрометчивом шаге, как женитьба:

 

Счастье — в женитьбе,

А подумав — в разводе.

 

Не случайно жених и невеста смотрели на женитьбу по разному, если верить следующей поговорке:

 

Радость в сердце у невесты,

Горесть в сердце у жениха.

 

Что касается тещи, то в древности она, видимо, была гораздо более покладистой, чем в нынешние времена. Во всяком случае в шумерских текстах до сих пор не обнаружено ни одного анекдота о злой теще. Зато у шумерских снох репутация была, прямо скажем, незавидная. Это видно из следующей эпиграммы, где перечисляется все, что благоприятствует мужчине и наоборот:

 

Кувшин в пустыне — жизнь мужчине,

Обувь — зеница ока мужчины,

Жена — будущее мужчины,

Сын — убежище мужчины,

Дочь — спасение мужчины,

Но сноха — проклятие для мужчины!

 

Шумеры высоко ценили дружбу. Но, как говорят по-английски, «blood is thicker than water»[23]. В Шумере говорили примерно так же:

 

Дружба длится день,

Родство длится вечно.

 

Весьма любопытно, с точки зрения сопоставления особенностей различных цивилизаций, что собака в древнем Шумере никоим образом не считалась другом человека. Скорее наоборот, она считалась коварным существом, если судить по следующим поговоркам:

 

Бык пашет,

Собака портит глубокие борозды.

Только пес не знает своего дома.

Собака кузнеца не смогла опрокинуть наковальню,

Зато опрокинула кувшин с водой.

 

Если отношение шумеров к собакам кажется нам не совсем понятным, то в других случаях их оценки весьма сходны с нашими, хотя они и выражали их иными словами. Например, англичане говорят: «A sailor will fight at the drop of a hat» («Моряк лезет в драку из-за упавшей шляпы»). Шумеры же утверждали: «Лодочник всегда драчлив».

Вот другая шумерская пословица:

 

Он еще не поймал лисицу,

А уж делает для нее колодку.

 

Она соответствует поговорке «цыплят по осени считают».

Или еще:

 

Увернулся от дикого быка, —

Натолкнулся на дикую корову.

 

Это прямая аналогия с поговоркой «из огня да в полымя».

Прилежание несомненно считалось большим достоинством во все времена и у всех народов, но вряд ли кто-либо выразил эту мысль лучше шумеров:

 

Рука и еще рука, — и дом построен,

Утроба и еще утроба, — и дом разрушен.

 

Были в Шумере и люди, которые не хотели отставать от других и вели жизнь не по средствам. Для них существовало изречение:

 

Кто строит, как господин, живет, как раб;

Кто строит, как раб, живет, как господин.

 

Война и мир ставили перед шумерами те же самые проблемы, с какими мы сталкиваемся сегодня. С одной стороны, постоянная готовность к войне, казалось, была необходимой, чтобы выжить. Шумеры говорили:

 

Если страна плохо вооружена,

Враг будет всегда стоять у ворот.

 

Но с другой стороны, уже тогда была очевидна бессмысленность войн, а также тот факт, что враг в долгу не останется:

 

Ты идешь, завоевываешь землю врага,

Враг приходит, завоевывает твою землю.

 

Однако главное в дни мира и в дни войны — «смотреть в оба», чтобы тебя не провели. Шумеры дают по этому поводу добрый совет, сохраняющий свою ценность до наших дней:

 

Можешь иметь повелителя, можешь иметь царя,

Но больше всего бойся «хозяина»!

 

Писцы древнего Шумера включали в свои многочисленные сборники не только всяческие изречения, пословицы, поговорки и афоризмы, но также и басни. Эти последние весьма напоминают классические «Эзоповы басни» и строятся по тому же принципу: вначале короткое введение, затем — прямая речь, в которой содержится мораль басни, а иногда — настоящий диалог между персонажами. В следующей главе мы познакомимся с рядом самых древних «Эзоповых басен», переведенных Эдмундом Гордоном за последние годы.

 

Предшественники Эзопа

Первые басни о животных

 

Греки и римляне считали родоначальником жанра басен о животных старца Эзопа, жившего в Малой Азии в VI столетии до н. э. Однако сегодня мы знаем, что по крайней мере часть басен, приписываемых Эзопу, была известна людям задолго до него. Во всяком случае, басни о животных типа «Эзоповых басен» появились в Шумере на тысячу с лишним лет раньше.

Животные, как и следовало ожидать, играли значительную роль в шумерской назидательной литературе. За последние годы Э. Гордон собрал и перевел общим счетом 295 пословиц и басен, в которых фигурируют 64 вида различных представителей животного мира — млекопитающих, птиц и низших классов животных вплоть до насекомых. Изученный материал позволяет сделать любопытные выводы относительно того, какие животные были наиболее популярны. Чаще всего в шумерской литературе упоминается собака (в 83 пословицах и баснях). На втором месте — крупный домашний скот, далее — осел, лисица, свинья и лишь после них — домашняя овца. За овцой следуют лев и дикий бык (ныне исчезнувшая порода Bos primigenius), затем — домашний козел, волк и т. д.

Ниже я привожу некоторые предварительные переводы наиболее сохранившихся и понятных шумерских басен, выполненные Гордоном. В них фигурируют самые различные животные — от собаки до обезьяны.

Жадность собак иллюстрируется следующими двумя короткими баснями:

«1. Осел плыл по реке; собака не отставала от него и приговаривала: „Когда же он вылезет на берег, чтобы его можно было съесть?“

2. Собака пришла на пир, однако увидев оставшиеся кости, удалилась, сказав себе: „Там, куда я сейчас пойду, для меня найдется больше поживы“».

Однако одно из прекраснейших выражений материнских чувств тоже вложено в уста собаки в другой басне:

«Сука говорила с гордостью: „Мне неважно, какие щенки у меня, рыжие или пятнистые, — я все равно их люблю!“»

Что касается волка, то шумеры, если судить по наиболее хорошо сохранившимся басням, в которых он фигурирует, считали его воплощением кровожадности и коварства. В одной из басен, текст которой, к сожалению, немного поврежден в двух местах, рассказывается о том, как стая из десяти волков утащила несколько, видимо десять, овец, и о том, как один волк, прибегнув к нехитрой софистике, одурачил своих товарищей: «Девять волков и десятый с ними зарезали несколько овец. Десятый волк был жаден и не… (на табличке повреждены одно или два слова). Когда он коварно…. (повреждены одно или два слова), он сказал: „Я разделю ее (добычу) для вас! Вас девять, так пусть одна овца будет вашей общей долей. А я один, так пусть мне достанется девять овец, — это будет моя доля!“»

Из всех диких зверей наиболее ясно и определенно очерчен в шумерских баснях характер лисицы. О ней говорится как о животном чванливом и тщеславном, которое постоянно, на словах и всем своим поведением, стремится преувеличить свое значение. В то же время — это трусливый зверь, способный лишь хвастаться. Вот, например, несколько басен о лисице: «Лиса наступила дикому быку на копыто и спрашивает: „Тебе не очень больно?“»

Или еще: «Лиса не сумела построить себе дом, а потому пришла в дом друга, как завоеватель».

Вот другой пример: «Лиса несла палку (и спрашивала): „Кого бы мне стукнуть?“

Лиса несла официальный документ (и спрашивала): „Чего бы мне потребовать?“»

Или еще: «Лиса скрежещет зубами, но голова у нее трясется».

А вот две самые длинные басни про лису, которые особенно ярко иллюстрируют самомнение и трусость этого персонажа. Обе басни довольно запутаны и обрываются, не доходя до конца, но в целом их смысл и мораль вполне ясны: «Лис сказал своей жене: „Идем со мной! Давай изгрызем город Урук, словно это лук-порей у нас под зубами! Мы будем попирать город Куллаб, словно это башмак у нас под ногами!“ Но не успели они подойти и на 600 гаров к городу (примерно три километра), как собаки зарычали на них: „Геме-Туммаль! Геме-Туммаль! (По-видимому, так звали жену лиса). Иди домой! Ступай прочь!“ — так угрожающе рычали они из города».

Нетрудно понять, что лис и его жена тотчас последовали этому совету и вернулись восвояси.

Вторая басня про лису включает мотив, много позднее использованный Эзопом в басне «Крысы и ласки», хотя в ней и не упоминается лиса: «Лиса потребовала у бога Энлиля рога дикого быка, (и вот) ей были даны рога дикого быка. Но поднялся ветер, полил дождь, а лиса (из-за рогов) не могла укрыться в свою нору. Под утро, когда холодный северный ветер, грозовые тучи и ливень обрушились (?) на лису, она сказала: „Как только рассветет“…»

К сожалению, конец басни отсутствует, но, по-видимому, лиса намеревается снова обратиться к Энлилю, умоляя избавить ее от рогов дикого быка.

Хотя лисица шумерских басен и не походит на умное, ловкое животное, каким она предстает перед нами

в европейском фольклоре, она имеет немало общего с лисой из некоторых басен Эзопа (взять хотя бы басню «Лиса и виноград»). Следует также отметить, что до нас дошли, — к сожалению, в весьма плохом состоянии, — фрагменты двух басен, в которых лиса появляется рядом с вороном или вороной, то есть в том же сочетании, что и в баснях Эзопа.

Медведя мы встречаем лишь в двух шумерских баснях; в одной из них, видимо, идет речь о его зимней спячке.

Но если о медведе нам почти нечего сказать, то о мангусте можно найти в пословицах и поговорках немало любопытных сведений. В Древней Месопотамии, как и в современном Ираке, держали ручных мангуст для борьбы с крысами. Шумеры, видимо, подметили и оценили смелость, с какой мангуста бросается на свою добычу в отличие от кошки, которая долго и терпеливо поджидает удобного мгновения, чтобы выпустить когти. Это нашло выражение в такой поговорке:

 

Кошка долго раздумывает,

Мангуста не теряет времени даром.

 

С другой стороны, от мангуст было трудно уберечь какую-либо пищу или алкогольные напитки, и хозяевам приходилось мириться с этими пороками своих любимиц. Шумеры говорили не без горечи:

 

Если есть в доме еда, ее уничтожит мангуста,

А если она что-нибудь оставит мне, придет чужестранец и уничтожит все!

 

Впрочем, в другой пословице домашняя мангуста забавляет своих хозяев благодаря своему «извращенному вкусу»: «Моя мангуста ест только тухлятину, а ради пива или топленого масла и не пошевелится».

В одной из пословиц как будто встречается упоминание о гиене, но смысл его недостаточно ясен.

Что касается кошки, то она фигурирует в шумерской литературе лишь в виде исключения. Об одном случае уже шла речь (пословица о кошке и мангусте). Во втором случае корова, которая повсюду следует за носильщиком корзин, сравнивается с кошкой.

Лев, согласно пословицам и басням, обитал в местностях, заросших деревьями и тростником. Впрочем, в двух баснях, — текст одной из них сильно поврежден, а в другой неясен смысл, — лев почему-то оказывается в открытой степи. Раз для льва заросли — удобное укрытие, то человек должен сам остерегаться льва и для этого изучать его повадки.

Так, в одной пословице говорится: «О лев, густые заросли — твой союзник!»

А в другой: «Лев и в зарослях не съест человека, который его знает!»

Последнее изречение невольно напоминает историю об Андрокле и льве.

Другая сильно поврежденная табличка сохранила нам обрывки басни про льва, попавшего в западню, и про лису. В большинстве басен лев предстает главным образом как могучий хищник, добычей которого становятся овцы, козы и «свиньи зарослей» (видимо, дикие свиньи).

«Когда лев пришел в овчарню, собака была привязана веревкой из крученой шерсти», — говорится в одной басне. А в другой рассказывается такая история: «Лев схватил „свинью зарослей“ и начал ее терзать, приговаривая: „Хотя твое мясо еще не наполнило мне пасть, твой визг уже просверлил мне уши!“»

Однако лев не всегда выходит победителем, ибо даже он может быть одурачен лестью «беззащитной козы». На эту тему сохранилась басня — одна из самых длинных шумерских басен, весьма напоминающая Эзоповы басни: «Лев схватил беззащитную козу. „Отпусти меня, (и) я дам тебе овцу, одну из моих подружек!“ (сказала коза). „Я отпущу тебя, но (сначала) скажи мне твое имя!“ (сказал лев). (Тогда) коза ответила льву: „Разве ты не знаешь моего имени? Меня зовут „Ты мудрец““! Когда лев дошел до овчарни, он прорычал: „Вот я пришел к овчарне и отпускаю тебя!“ Коза (уже из-за ограды?) ответила, ему: „Да, ты меня отпустил! Но разве ты мудрец? Я не только не дам тебе овцу (которую я обещала), но и сама не останусь с тобой!“»

Сохранилась шумерская басня про слона. В ней слон выводится хвастливым животным; его «ставит на место» самая маленькая из пичужек — крапивник: «Слон хвастался (?), говоря о себе так: „Нет подобного мне в мире! Не…!“ (здесь текст разрушен до конца строки, но можно предположить, что фраза была примерно такая: „Не пробуй равняться со мной!“) И (тогда) в ответ ему крапивник сказал: „Но ведь и я, как я ни мал, был создан точно так же, как и ты!“»

Осел, как известно, служил основным упряжным и вьючным животным в древней Месопотамии. Добродушно подшучивая над ним, шумеры создали образ медлительного и зачастую глупого создания, сходный с образом осла в европейской литературе. Основная особенность осла — поступать диаметрально противоположно тому, чего требует от него хозяин.

Вот несколько примеров: «Его надо тащить (силой) в пораженный мором город, словно вьючного осла».

«Осел сожрет и свою подстилку!»

«Твой беспомощный осел потерял всю скорость! О Энлиль, твой беспомощный человек потерял все силы!»

«Мой ослик не создан для быстрого бега, он создан для того, чтобы орать!»

«Осел опустил голову, а хозяин похлопал его по морде и говорит: „Пора встать и уйти отсюда. Скорей! Шевелись!“»

Иногда осел сбрасывал свою ношу, и его за это нещадно ругали: «Сбросив свой вьюк, осел сказал: „Старые проклятия все еще наполняют мне уши!“»

Случалось, что осел убегал от своего хозяина и не возвращался. Вырвавшийся на волю осел послужил темой для любопытных сравнений в двух поговорках. Вот первая: «Как сбежавший на волю осел, мой язык не повернется вокруг и не вернется вспять».

А вот вторая: «Сила юности покинула мои чресла, как сбежавший осел».

В некоторых изречениях упоминаются неприятные физиологические особенности осла, например: «Если бы нашелся осел, который бы не смердел, такому ослу не понадобился бы погонщик».

И, наконец, сохранилась поговорка про осла, в которой есть любопытный штрих, характеризующий нормы поведения. Звучит она так: «Я не стану жениться на трехлетней, как это делают ослы!» Здесь явно порицаются слишком ранние браки.

Что касается лошади, то одна шумерская басня совершенно неожиданно дала новые сведения о самом раннем периоде одомашнивания коней. В этой басне впервые, насколько нам известно, упоминается верховая езда. Правда, таблички с текстом басни относятся приблизительно к

1700 г. до н. э., но поскольку тот же текст обнаружен и на большой табличке из Ниппура и на школьной табличке из Ура, относящейся примерно к тому же периоду, можно смело предположить, что сочинена эта басня была гораздо раньше. Такой вывод подтверждается не только распространенностью этого текста, но и тем, что он вошел в один из школьных сборников пословиц и поговорок. Поэтому вполне вероятно, что шумеры умели ездить верхом за две тысячи лет до нашей эры, хотя наиболее древнее упоминание о верховой езде письменно зафиксировано на триста лет позднее.

Басня про лошадь звучит так: «Сбросив всадника, лошадь сказала: „Если всегда таскать на себе такой груз, можно и обессилеть!“»

В другой поговорке упоминается о потливости лошадей: «Ты потеешь, как лошадь, — это (выходит) все, что ты выпил!» Здесь почти дословное совпадение с разговорным английским выражением «to sweat like a horse».

Про мула сохранилась всего одна поговорка, но любопытно, что в ней идет речь именно о происхождении этого животного: «О мул, кто тебя признает — твой отец или твоя мать?»

Интересно отметить, что свинья отнюдь не считалась у шумеров «нечистым» животным: в поговорках и баснях свиней закалывают для еды чаще всех других животных!

Вот один пример: «Откормленную свинью должны были заколоть, и тогда она сказала: „Это все из-за пищи, которую я съела!“»

А вот второй: «Он дошел до крайности (?) и тогда заколол свою свинью!»

Или еще: «Мясник, торгующий свининой, резал свинью и приговаривал: „Ну, чего ты визжишь? По этому пути уже отправились твои отцы и деды, и ты пойдешь следом за ними. (И все-таки) ты визжишь!“»

До сих пор не обнаружено ни одной шумерской басни про обезьяну, но существует одна поговорка и шуточное письмо от обезьяны к своей матери. Оба эти текста свидетельствуют о том, что обезьяны развлекали зрителей в шумерских «домах музыки» и что о них не слишком хорошо заботились.

Поговорка гласит: «Весь Эриду процветает, но обезьяна из „большого дома музыки“ роется в отбросах!»

А в шуточном письме говорится следующее:

 

Лусалусе, «моей матери», расскажи!

Вот что говорит обезьяна:

Ур — превосходный город бога Нанны,

Эриду — процветающий город бога Энки,

Но я сижу за дверьми «большого дома музыки»,

Я должна питаться отбросами, — не дай бог от этого умереть!

Мне не достается ни крошки хлеба, мне не достается ни капли пива,

Пришли мне гонца (с посылкой), да поскорее!

 

Очевидно, обезьяна из «большого дома музыки» города Эриду, процветавшего порта на озере в юго-восточной части Шумера, голодала и была вынуждена отыскивать себе пищу на городских свалках. По неизвестной причине злоключения бедного зверька вошли в поговорку, и вполне возможно, что какой-то склонный к сатире писец превратил эту поговорку в шуточное письмо к «матери» обезьяны (имя «Лусалуса», видимо, означает «обезьяний человек»). Это «письмо», судя по тому, что до нас дошли по крайней мере четыре его копии, сделалось своего рода классической литературной миниатюрой, в то время как первоначальная поговорка вошла лишь в один сборник пословиц и поговорок.

 

Рыбы, судя по дошедшим до нас литературным текстам, не были представлены в шумерских баснях. Однако из других письменных и археологических источников нам известно, что начиная с глубокой древности рыба была в Шумере одним из основных продуктов питания и высоко ценилась в качестве такового. Если верить уникальному литературному произведению, о котором пойдет речь в следующей главе, то у шумеров, возможно, были даже заповедники для охраны водных жителей от птиц и от крокодилов.

 

Дом рыбы»

Первый рыбный заповедник

 

«Дом рыбы» — характерный пример удивительных открытий, которые мы продолжаем делать, изучая шумерскую цивилизацию по литературным текстам. Текст, о котором сейчас пойдет речь, не только свидетельствует о необыкновенном внимании этого древнего народа к жизни обитателей морей и рек и о его заботе о них, но также дает нам описание первого заповедника (или «святилища») для рыб, хотя трудно предположить, чтобы такой идеализированный «аквариум» действительно существовал в каком-либо из городов Шумера.

Наш документ, состоящий из 150 строк, стал известен всего несколько лет назад. Он начертан на девяти табличках и фрагментах, хранящихся в настоящее время в Стамбуле, Лондоне и Филадельфии. Шесть из них до сих пор не были опубликованы, а три (самые большие) в копиях, сделанных Гэддом, бывшим сотрудником Британского Музея, были совсем недавно предоставлены в мое распоряжение. Благодаря последним мой испанский коллега и сотрудник по Музею Пенсильванского университета М. Сивил смог установить, что остальные шесть фрагментов относятся к этому же документу, и расположить их в соответствующем порядке. Более того, он установил, что три фрагмента (два из Филадельфии и один из Стамбула) — части одной и той же таблички.

Работая в этом направлении, Сивил заново восстановил и перевел текст, потратив на это несколько месяцев упорного труда. Он подготовил текст к изданию вместе с переводом и комментариями.[24]

Это произведение представляет собой монолог неизвестного человека или божества, проявлявшего глубокий интерес к жизни водных обитателей и стремившегося к тому, чтобы все рыбы жили в полной безопасности, в наиболее благоприятной для них среде.

Текст начинается с описания жилища, специально построенного для рыб. Это род аквариума, который автор характеризует как «родной дом» для рыб:

 

Моя Рыба, я построил для тебя дом, я построил для тебя житницу,

В построенном мною доме есть запасной двор и большая овчарня для тебя,...

В доме есть еда — самая лучшая еда,

В доме есть еда — дающая здоровье еда,

Из твоего дома, где пиво льется рекой, не выгонишь мух….

Порог, засов, окропленный пол, кадильница — все есть в доме,

В доме аромат, подобный благоуханию кедровой рощи.

В доме есть пиво, есть хорошее пиво.

До самой изгороди из тростника все наполнено сладкими напитками и медовыми печеньями.

 

Поэма, — а это несомненно поэма, судя по повторам и параллелизмам, характерным для поэтического стиля, — приглашает далее всех родственников рыбы и всех друзей прийти в этот дом и отдохнуть.

 

Пусть придут твои знакомые,

Пусть придут твои близкие,

Пусть придут твой отец (и) предки,

Пусть придут сыновья твоих братьев, пусть придут сыновья твоих младших братьев,

Пусть придут твои малые и твои большие,

Пусть придут твоя жена и твои дети,

Пусть придут твои друзья, твои товарищи,

Пусть придут твой шурин и твой тесть,

Пусть придет толпа твоих свидетелей,

Не забудь и своих соседей, ни одного из них!

 

Входи, мой возлюбленный сын,

Входи, мой добрый сын,

День проходит, ночь приходит….

С уходом дня, с приходом ночи,

Кто войдет, — отдохнет: я приготовлю тебе место,

В середине его я устрою тебе ложе.

Моя Рыба, тех, кто лежит вокруг, никто не потревожит,

Те, кто сидят вокруг, не затеют ссоры.

 

Войди, мой возлюбленный сын,

Войди, мой добрый сын,

Как засолившийся канал, от которого не отводят рвов,

Как речной ил, который не сдвинешь с места,

Как струящаяся вода, твоя постель будет расстелена.

 

Приходи же теперь, обратив свой лик в сторону «святилища»,

Приходи же теперь, как... на свое ложе, обратив свой лик в сторону «святилища»,

Приходи же теперь, как собака на свою подстилку, обратив свой лик в сторону «святилища».

Приходи же теперь, как бык в свое стойло, как овца в свой загон, обратив свой лик в сторону «святилища».

 

Следующий абзац сильно поврежден, однако можно понять, что автор описывает различные виды рыб, которые должны войти в «святилище» вместе с «его Рыбой»:

 

У кого превосходные усы, кто ест сладкие растения,

Большая рыба сухур [25]пусть тоже войдет с тобой,

 

Кто ест... тростник, кто... ко рту,

Маленькая рыба сухур пусть тоже войдет с тобой,

 

У кого толстые губы, кто сосет тростник….

Рыба гуд (карп) пусть тоже войдет с тобой.

Кто похож на черный шест для лодки и порожден в полях,...

Рыба губи (угорь) пусть тоже войдет с тобой.

 

Большинство рыб автор описывает в общих чертах, обычно не более чем в двух-трех строках. Зато одной рыбе он отводит целых одиннадцать строк! Судя по загадочным подробностям, которые он приводит, речь идет, по-видимому, об электрическом скате с голой кожей, плоским туловищем и заостренным хвостом:

 

Голова — мотыга, зубы — гребень,

Ее кости — ветви пихты,

Кожа на ее брюхе (?) — кожаный мех для воды, мех Думузи (бога пастухов),

«Безволосая» кожа, которая не нуждается ни в какой обработке;

Ее тонкий хвост — бич рыбака;

Прыгающая рыба с кожей от рождения гладкой;

Ее «внутренности» не в ее носу;

Рыба, которая поражает своего противника в руки и в ноги

Своей иглой, служащей ей копьем,

Эта рыба — табу, ее не приносят на алтарь в городском святилище,

Рыба мур, пусть она тоже войдет с тобой, моя Рыба!

 

После краткого описания некоторых других рыб (каких — до сих пор неизвестно) — кин, пешгид, гур, агаргар, сагга, турхар (?), азагга, муш, гиру и салсал — автор переходит к описанию различных птиц, а также крокодила, то есть тех, кто истребляет рыб. Из-за них убежище для рыб еще более необходимо.

Начало абзаца не сохранилось. Остальные строки звучат так:

 

Кто издает свой зловещий крик на болоте и на реке?

Птица акан схватит тебя, моя Рыба.

 

Кто там в воде, где растянуты сети, плавает вокруг них, (высматривая) тебя?

Птица убур схватит тебя, моя Рыба.

 

Длинноногая, хохочущая,

Кто приходит из отдаленных вод, кто оставляет следы на иле?

Птица аншебар схватит тебя, моя Рыба.

 

Тот, кто не разукрашен…,

У кого голова (?) птицы, а ноги рыбы,

Птица киб схватит тебя, моя Рыба.

 

Тот, кто нападает (?) на четвероногих, бегающих по болотам, —

Крокодил схватит тебя, моя Рыба.

 

В связи с множеством опасностей, поджидающих ни в чем не повинную, ничего не подозревающую рыбу на каждом шагу, убежище приобретает для нее насущную необходимость. Наш любитель рыб заканчивает свой монолог следующими словами:

 

Чтобы тебя не схватили, чтобы тебя не раздавили,

Моя Рыба, время не ждет, приди ко мне!

Время не ждет, приди ко мне.

Царица рыбаков,

Богиня Нанше будет радоваться вместе с тобой.

 

Собрания пословиц, поговорок и басен представляют собой лишь часть назидательной литературы древнего Шумера. Шумерские писцы создали также жанр наставлений, которые представляли собой либо сборники советов и указаний, как «Календарь земледельца» (см. гл. 11), либо описывали жизнь школы (см. гл. 2). Но у шумеров был особый литературный жанр, пользовавшийся наибольшей популярностью, — это жанр диспута, словесного поединка. В таком произведении в основном излагался спор двух соперничающих сторон, каждая из которых могла олицетворять что угодно: время года, животное, растение, металл, камень или же — как в сильно сокращенном варианте библейской легенды о Каине и Авеле — определенный род занятий.

Такому первому в истории человечества литературному спору и посвящена следующая глава.

 

Диспуты

Первые литературные споры

 

Шумерские учителя и литераторы не были, да и не могли быть, настоящими философами и глубокими мыслителями. Однако во всем, что касалось природы и окружающего мира, они проявляли себя внимательными наблюдателями. Длинные списки названий растений, животных, металлов и камней, которые составлялись как пособия для преподавания в школах (см. главу I), свидетельствуют о подробном изучении природных явлений и живых существ — во всяком случае их наиболее характерных особенностей. Кроме того, шумерские предшественники современных специалистов по истории культуры впервые сознательно попытались проанализировать, что представляла собой цивилизация того времени, и с этой целью составили перечень названий более ста входящих в нее элементов: различных общественных институтов, профессий, ремесел, оценок и норм поведения.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...