Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Проявления способностей в совокупности




Раздел 2

Проявления способностей в совокупности

Расстройство, затрагивающее проявление любой отдельно взятой способности, воздействует на состояние личности в целом. Даже если расстройство касается только одной из описанных нами способностей, его результаты могут быть катастрофическими – как бывает при расстройствах способности к запоминанию, при тяжелых афазиях, при расстройствах двигательного аппарата и т. д. Общее состояние личности подвергается изменению, но характер этого изменения полностью понятен в терминах отдельного, доступного наглядной демонстрации расстройства. И наоборот, любое проявление отдельно взятой способности может подвергаться качественным и смысловым изменениям в силу своей зависимости от всей совокупности способностей. Имея в виду данное обстоятельство, мы можем утверждать, что любое проявление той или иной отдельной способности служит симптомом некоторого целостного события, недоступного нашему непосредственному восприятию. Мы \уже не просто регистрируем серии отдельных дефектных проявлений, но объединяем их в группы. Такое объединение осуществляется различными способами, в зависимости от того, в каком аспекте мы рассматриваем саму фундаментальную целостность. Мы можем мыслить ее как психофизическую основу реализации способностей в их совокупности. пли как актуальный, преобладающий в данный момент способ психического бытия, или, наконец, как длящийся, устойчивый комплекс способностей личности, который мы обозначаем термином интеллект (Intelli‑ gen: ). Все эти отличные друг от друга целостности выявляются только в состоянии ясного, не помраченного и не измененного сознания.

Когда отдельные способности выступают не как порождения того или иного нчо‑ шриванного аппарата, а как части целостного аппарата, управляющего проявлением способностей в их совокупности, последний тоже перестает быть независимой замкнутой единицей и превращается в инструмент, формируемый человеческим духом и, в свою очередь, воздействующий на дух и обеспечивающий его определенными возможностями. Любые проявления умственных спо‑ сооностей могут быть измерены относительно некоторой нормы – «сознания вообще» («BewuBtsein ьberhaupt»)^. Тем самым они ограничиваются одной из ооластей наличного бытия человека, которая достаточно ясно очерчена, но не тождественна человеку как таковому, человеку в целом.

§1 Психофизическая основа реализации способностей

Возможности нашего познания слишком ограниченны, чтобы позволить нам проникнуть в глубь фундаментальных функций душевной жизни. Наше стремление побыстрее понять часто побуждает нас к выработке всеобъемлющих концепций, которые всякий раз оказываются несостоятельными. Так или иначе, мы постоянно задаемся вопросами и, суля по всему, умеем смутно различать некоторые единые и всеобъемлющие основания нашего биологического бытия. В данном случае нас занимают следующие материи: дефекты, мешающие полноценному осуществлению способностей при заболеваниях головного мозга, данные. выявляемые на основании анализа графиков, отражающих динамику осуществления способностей в процессе работы, индивидуальные вариации, имеющие место в рамках бесконечного разнообразия типов осуществления способностей. Во всех перечисленных случаях наше исследование неизменно направляется на обнаружение того. что. вероятно. лежит в основе всех этих многообразных проявлений и может мыслиться как некий витальный фундамент.

(а) Основные психофизические функции

Исследования дефектных проявлений способностей, выступающих как следствия органических поражений мозга, показали, что даже в тех случаях, когда поражение локализовано на строго ограниченном участке мозга, расстройства могут затрагивать не одну отдельно взятую способность. а целый ряд способностей. Это обстоятельство заставляет нас предпринять поиск всеобъемлющей фундаментальной психофизической функции, проявлением которой служит не один, единичный тип реализации способностей, а – опосредованно – целый ряд дефектов, затрагивающих реализацию различных способностей. Было бы желательно выработать определенное представление о том, что объединяет все эти частные случаи реализации способностей, на чем именно зиждется это многообразие расстройств, что именно его пронизывает. Речь идет. с одной стороны, о некоем всеобъемлющем целом, поскольку мы обнаруживаем его проявления в самых различных феноменах; с другой стороны, это нечто элементарное, одна фундаментальная функция в ряду других столь же фундаментальных функций.

Но фундаментальные функции, в отличие от единичных дефектных проявлений способностей, не могут быть продемонстрированы непосредственно. Наш меетод исследования состоит в том, чтобы попытаться проникнуть в контекст существующего расстройства, используя в первую очередь самоописания больных или сведения, систематически извлекаемые в ходе бесед с больными, а затем – прослеживая пути осуществления тех способностей, которые все еще остаются не затронутыми расстройством. Если известно, где и как больной испытывает свои затруднения, его расстройства обретают для нас качество наглядности – даже несмотря на то, что по объективным показателям дефекты, затрагивающие реализацию его способностей, могут до поры до времени не выявляться. Объективные наблюдения в сочетании с описаниями, сделанными самим больным, помогают нам познать прямые и окольные пути реализации его способностей и позволяют сопоставить их с нормой. Таким образом мы достигаем ядра расстройства. Затем мы сравниваем многообразные проявления способностей больного в надежде найти то общее, что их объединяет. Исследование, имеющее подобную направленность, приносит свои результаты. Приведем широко известный случай «душевной слепоты». В возрасте 23 лет больной был ранен в затылок осколком мины. Он утратил способность распознавать формы и движение в пространстве (см. описание того же случая в §1 первого раздела настоящей главы). При более внимательном исследовании выяснилось, что даже после того. как уровень осуществления способностей улучшился, совокупность дефектов не могла быть понята в терминах одной только зрительной агнозии.

С больным можно было подолгу свободно разговаривать, не замечая ничего необычного. Но когда ему прочли письмо, собственноручно написанное им неко‑ горое время тому назад и адресованное врачу, он его выслушал, но не узнал. Затем ему показали письмо, но он не узнавал собственного почерка, пока не дошел до подписи: «Так это же моя подпись!.. Подумать только, я ее не узнал». В течение долгой беседы поведение больного не выказывало ничего необычного; оно изменилось только после того, как перед ним возникла необходимость решить определенную задачу, в данном случае – узнать собственное письмо. Обнаруженный таким образом дефект озадачил больного: человек, чья речь до этого момента была вполне ровной и веселой, сделался молчаливым и напряженным.

Во время одного из исследований вокруг сидело множество слушателей. По прошествии часа больному был задан вопрос: «Видите ли вы здесь посторонних»", на что он ответил: «Теперь – да! » Все внимание больного ограничивалось тем. на что оно было направлено в каждый данный момент; в окружающем мире для него не существовало двух элементов одновременно.

На вопрос «Как вам жилось зимой? » он отвечал: «Сейчас я не могу этого сказать: я могу говорить только о том, что происходит в данный момент». Прошлое и будущее бььти для него недоступны; он не мог их себе вообразить. Он вообще не мог ничего вообразить. «Можно называть вещи, но нельзя представлять их себе».

«Что такое лягушка? » – «Лягушка?.. Лягушка?.. Что такое лягушка… лягушка… лягушка: ква‑ ква, она прыгает! » – «Что такое цвет? » – «Лягушка… лягушка… древесная лягушка! Ах, цвет? Дерево – зеленое… древесная лягушка – зеленая. Да! » Больной неспособен вызвать перед своим внутренним взором какие бы то ни было образы, противостоящие образам, возникающим непроизвольно. Вместо этого внутреннего представления у него просто рано или поздно выговаривается ответ на поставленный вопрос.

«Расскажите нам что‑ нибудь». – «У меня не получается; нужно, чтобы кто‑ нибудь сказал: что вы знаете о том‑ то и том‑ то? » Когда, здороваясь, его спрашивают: «Что нового? ", он отвечает на вопрос вопросом: «Что, например? ": когда же его спрашивают: «Что происходило в последний раз? ", он отвечает: «Когда, где… о. происходило так много всякого, я уже не знаю». – «Можете ли вы вспомнить, что мы здесь делали? » – «Так много всякого. Например? » Это «например» служит его излюбленным стереотипным ответом. Попытки направить его внимание на неопределенные материи ни к чему не приводят: он способен осознавать только конкретное и не может отвечать на вопросы общего характера.

Реплика в разговоре о воровстве: «А у меня никто никогда ничего не крал». Исследователь рассказал о том. как у кого‑ то на вокзале украли часы. При слове «вокзал» больной вздрогнул и перебил говорящего: «Да. да. вокзал, украли на вокзале, точно! Это у меня украли. Мой самый большой чемодан». Он не контролирует содержание собственной памяти: он постоянно нуждается в стимулирующих словах. Если слово не попадает точно в цель, прошлый опыт остается недоступным. Вольной сам не знает, что он знает, и не может распоряжаться тем. чем располагает.

Больной всецело зависит от того. что спонтанно «всплывает» в нем. Он способен справиться только с тем. что является ему помимо его воли. Он не может ничего вызвать в своем сознании по собственной воле: он также не умеет спонтанно направлять свое внимание на содержание собственной психической сферы. Вместо этого он нуждается в помощи со стороны выговариваемого словам того, что его сопровождает. Импульс, исходящий от «Я», замещается словом вызывающим импульс извне: таким же образом замешается акт припоминания

Вследствие всего этого речь больного напоминает автоматически запущенную пластинку. В ней нет ничего, кроме слов; вместо сохраненных памятью представлений выступают элементы чисто словесной памяти.

Вопросы побуждают его действовать только тогда, когда он выговаривает их сам. Тогда слова либо развязывают процесс автоматического движения к цели, либо вводят больного в живую, конкретную ситуацию, благодаря которой в нем возникает нечто новое. Он способен действовать только при условии что ему в этом помогают слова, возникновение которых не зависит от его воли.

Больного, однако, стимулируют не только слова, но и конкретно воспринимаемые вещи – например, магнит, который кладут перед ним. Он не способен говорить спонтанно: вся его речь состоит только из ответов на определенные вопросы. прямо связанные с теми или иными предметами, а также из реакций на предметы, которые кладутся непосредственно перед ним.

Больной знает о своем расстройстве и противится тому, чтобы стать его невольником: вместо этого он находит пути для замещения дефектных способностей. Он декламирует «Колокола» Шиллера; его спрашивают о смысле стихов о том. представляет ли он себе их содержание. Он отвечает: «Но это как раз… я не думаю сам: когда я хочу что‑ то сказать, это просто само входит в мой мозг… это случается непроизвольно… слова приходят сами по себе… но когда спрашивают о смысле… это‑ то как раз и трудно». Смысл? «Нет. он улетучивается; сначала он понятен, а потом исчезает». Он рассказывает нам о своей зависимости от разнообразных «точек опоры»: «Удерживается слово или несколько слов, которые мне помогают…"

Несмотря на это исключительное в своем роде элементарное расстройство, он замечательно умен. Он формулирует весьма умело; точность и отчетливость его фраз вызывают удивление.

Мы привели здесь только часть данных. Суммируя их, мы можем прийти к общему фактору. Основа расстройства все еще неясна, но у исследователей складывается устойчивое впечатление, что это нечто единое. Они попытались определить фундаментальное расстройство, пользуясь понятиями, смысл которых неизбежно сужен по сравнению с их нынешним употреблением.

1. Больной не умеет «визуализировать». У него отсутствует нечто такое, что в равной степени необходимо как для распознавания нового, так и для восстановления в воображении предшествующих восприятий – нечто, имеющее отношение как к структуре восприятия, так и к регенерации воспоминаний. Правда, по всем внешним признакам больной страдает зрительной агнозией, то есть расстройство касается сферы только одного чувства; в основе расстройства, однако, лежит какой‑ то фактор общего порядка. Больного спросили о том, может ли он представить себе какую‑ либо музыку; он ответил: «Нет. не могу. Например, опера: я снова в ней только тогда, когда музыка уже началась». Ситуация должна быть конкретной; только в этом случае больной в ней живет.

2. Больной не умеет осуществлять действия, предполагающие одновременный мысленный охват нескольких вещей; ему доступен только такой способ реализации способностей, при котором нужны последовательные действия – в частности, произнесение ряда слов или фраз. Характерно, что он терпит неудачу всякий раз, когда ему нужно взглянуть на ситуацию как на симультанное структурированное целое; с другой стороны, он достигает успешных, даже хороших результатов, когда единственное, что от него требуется – это работать с материалом в определенной последовательности. Из этого мы можем заключить, что существует фундаментальная функция, которая обнаруживает себя только при наличии «симультанных гештальтов», то есть функция «симультанного (одновременного) мысленного охвата процессов в их целостности».

Поскольку способность к охвату целостной ситуации особенно важна для зрения, любое расстройство этой способности приобретает поистине драматическую очевидность. Объединяющий момент структурной организации зрения, однако, служит лишь одним из частных случаев единства симультанно структурированного пространства или даже «внепространственного» (то есть отвлеченного от пространственных категорий) аспекта нашей психической жизни. Такая унификация, независимо от того, в сфере какой из частных функций нашей психической жизни она проявляется, всегда характеризуется единым набором общих признаков; это побуждает нас считать ее фундаментальной функцией, реализующей себя в сферах восприятия, воображения и мышления. Имея в виду контекст в целом, мы не должны особо акцентировать роль того. что относится только к зрительной сфере.

3. Больной способен осуществлять только то, что он может представить себе на основании собственных движений. Отсюда – постоянные. беспрерывные движения, которые он делает в то время, когда слушает. вникает, мыслит; отсюда же – говорение, становящееся для него средством решения задачи. Все это – своего рода «реорганизация» совокупного осуществления способностей. Он добивается успеха, когда стоящая перед ним цель может быть достигнута посредством говорения или движения; но когда это оказывается невозможно, он терпит полную неудачу. То, что объективно кажется осуществлением той или иной конкретной способности, в действительности представляет собой реализацию совершенно иной функции: сам путь, ведущий к такой реализации, является иным. Здоровым людям свойственно многообразие путей. ведущих к осуществлению той или иной способности; у больных же это многообразие оказывается значительно более ограниченным. В таких условиях у нашего больного есть только одно средство – движение. Высокий уровень его интеллекта проявляется в умении находить «замещающие» действия. В связи со всем описанным создается впечатление. что нашему познанию доступна некая фундаментальная функция. обращающая на себя внимание только при контактах с больными людьми: тесная связь всей психической жизни с комплексом двигательных способностей человека, с движением как таковым и с представлениями. относящимися к движению (Рибо [Ribot], Клейст); здесь можно провести сравнение с центральной ролью движения в миропонимании многих философов, в частности Аристотеля, а из поздних – А. Тренделенбурга (Trendelenburg).

4. Неспособность визуализировать, неспособность удерживать симультанные гештальты и привязанность к постоянно осуществляемому движению – все эти три формулировки указывают на одну и ту же фундаментальную функцию. В случае повреждения данной функции возникает расстройство общего характера, которое можно назвать «сведением к конкретности». Больным недоступно внутреннее понимание того что относится к области возможного, абстрактного, мыслимого; они не могут использовать эти общие понятия с целью применения своих способностей для достижения той или иной цели. Поэтому они избирают для осуществления своих способностей окольные пути: они устанавливают связь с чем‑ то конкретным – вещами, реальными ситуациями произносимыми словами и формулами. Они стремятся избегать таких жизненных ситуаций, с которыми не могут справиться; они предпочитают вести себя по возможности автоматически и. при наличии высокоразвитых умственных способностей, выказывают вполне приемлемую меру адаптации даже несмотря на столь глубокий дефект.

В описанных выше случаях так называемой агнозии мы встретились с расстройством одной из фундаментальных функций. Конечно, расстройствам подвержены и многие другие фундаментальные функции. Приведем примеры:

1. У больных с афазией центральное расстройство – это расстройство речи. В описанном случае душевной слепоты речь оказывается последним действенным средством осуществления способностей.

2. Возможны дефекты, затрагивающие тот витальный уровень, на котором инстинктивная регуляция голода, жажды, насыщения и всех иных соматических ритмов находится в неразрывной связи с процессами, протекающими в нашем сознании. В. Шайд (W. Scheid) замечает в связи с описанным им случаем синдрома Корсакова: «Витальная регуляция этого рода, очевидно, играет важную роль в том. что касается ориентации человека во времени, поскольку она членит день«.

3. Еще одну группу составляют расстройства, касающиеся способности человека к волевому импульсу (см. ниже, главку «г» раздела 4 главы 9У.

4. Персеверация, наблюдаемая при органических поражениях, афазиях, слабоумии, вероятно, указывает на еще одну фундаментальную функцию. Данное явление заключается в том. что констелляции идей как бы «въедаются» в сознание. сохраняясь нетронутыми аномально долго. Особенно хорошо это бывает видно в случаях неадекватных реакций на поставленные задачи. Например, когда в сознание больного «въелось» какое‑ либо слово, он постоянно отвечает этим словом на любые вопросы: или, скажем, слово «лебедь» может быть правильным ответом на вопрос, заданный по поводу соответствующего изображения. но оно же произносится в ответ на все остальные вопросы: или больной только в первый раз называет время верно, тогда как все последующие разы ошибается, теряясь в не относящихся к делу деталях (при том. что его способность узнавать время сохраняется). «Лейтмотивы подобного рода подолгу доминируют во всех реакциях больного. Во многих случаях персеверация выступает как вторичное явление, замещающее в условиях дефектной психической жизни нормальное осуществление способностей. Хайльброннер (Heilbronner) показал, что персеверация возрастает по мере усложнения тех заданий, которые ставятся перед больным. В других случаях мы можем понять персеверацию в терминах преобладающих интересов, эмоциональных комплексов и т. д.

Впрочем, известно множество таких случаев, когда персеверация, судя по всему. представляет собой самостоятепное явление‑, определенное содержание прямо‑ таки преследует человека и овладевает им до такой степени, что наводит на мысль о спонтанном возбуждении (например, в состоянии усталости).

5. Разрушительное поражение способности к мышлению, с которым мы сталкиваемся в случаях хореи Хантингтона, указывает еще на одну фундаментальную функцию. Двигательный аппарат у больных хореей может сам по себе функционировать вполне нормально: но при этом они не способны придерживаться собственных осознанных или неосознанных намерений и последовательно продвигаться к цели. Их движения лишены целеустремленности, возникают спонтанно, без видимой мотивировки; точно так же и их мысли постоянно отклоняются от курса, прерываются посторонними мыслями, путаются. «Это просто‑ напросто улетучилось! "; «Я думаю о чем‑ то совершенно другом, что не имеет со всем этим ничего общего»: «Я знал, что это было что‑ то иное. но я его \ пустил»: «Мой язык так часто меня подводит… Я говорю гак много чепухи, не так ли? Кажется, я говорю вещи, совершенно не относящиеся к делу»; «Я опять выпрыгнул». Короче говоря, любые проявления, требующие контролируемого двигательного поведения. – например, соматические движения, речь. мышление и т. п., – нарушаются вследствие вмешательства непроизвольных импульсов. вступающих с ними в отношения интерференции. Импульсы никогда не достигают цели, они постоянно прерываются и возобновляются, а многие обрываются в самом начале. При этом больные хореей поначалу не выказывают никакого снижения уровня умственных способностей, никаких расстройств мышления: слабоумие наступает лишь на заключительной стадии процесса. Утрачивается способность к управлению: больные не находят того. что ищут, они не могут фиксироваться на том. о чем думают и чего хотят.

6. Цукер применил метод функционального анализа к больным шизофренией: он предлагал тесты на осуществление способностей и связывал их с описаниями, сделанными самими больными. Таким образом он исследовал формы, которые принимали их представления (он предлагал им представить себе отдельные предметы или целые истории; он сопоставлял два различных переживания – спонтанную галлюцинацию и представление со сходным содержанием: он наблюдал связи между, с одной стороны, галлюцинациями и, с другой стороны, произвольным восстановлением их содержания в воображении и т. д. ). Он обнаружил, что вызываемые в воображении представления бедны, продуцируются с трудом, возникают медленно, не всегда ясны, недолговечны. По его мнению, здесь можно усмотреть различные степени развития функционального расстройства, ведущего, с одной стороны, к переживанию «изъятия мыслей» и далее, к обрыву мыслей и, с другой стороны, к говорению невпопад и инкоге‑ рентносги (бессвязности).

Во всех этих исследованиях предполагается различение феноменологии. анализа психологических способностей и выявления фундаментальных функций. Взаимосвязь перечисленных трех областей состоит в том. что первые две проистекают из третьей, то есть из фундаментальном функции, которая может быть распознана как таковая только на основании феноменологического анализа переживаний и регистрации того. как проявляются способности. В свою очередь, анализ переживаний проливает свет на проявления способностей.

В исследованиях, посвященных поиску фундаментальных функций обнаруживается тенденция к более широкому пониманию конкретных дефектных проявлений способностей: например, расстройство способности к запоминанию рассматривается уже не просто как таковое, а как расстройство определенной установки или целостного гештальта, что влечет за собой расстройство способности к воспроизведению содержания памяти, внешне выглядящее как расстройство способности к запоминанию. Данный метод, однако, начинает внушать сомнения, как только мы прибегаем к объяснениям с помощью гипотетических фундаментальных функций. Анализ проявления способностей в этом случае превращается в чистую теорию. Мы не достигаем более ясного понимания того, что именно представляет собой совокупность способностей, то есть структура наших фактических данных не становится для нас более отчетливой; хорошо известные факты просто используются для стимулирования нашей склонности к спекуляциям насчет того, что, возможно. лежит в их основе. Метод утратит всю свою плодотворность, если мы удовлетворимся лишь самым общим пониманием фундаментальной функции – например, пониманием ее лишь в аспекте формирования целостного гештальта. Расстройство гештальта присутствует всегда; это понятие имеет столь же общее значение, как и понятия интеллекта или правильности мышления. Описание расстройств гештальта, то есть психической структуры как целого, методологически всегда оправдывает себя; но делать выводы на такой основе, как формирование гештальта, понимаемое как фундаментальная функция, бессмысленно, поскольку такие выводы неизбежно будут слишком обобщенными. Обобщенная формулировка, трактующая расстройство гештальта как такое расстройство, которое затрагивает объективирующую (категориачьную) установку, кажется мне совершенно корректной, но практически бесплодной: исследователь просто‑ напросто формулирует по‑ новому уже известное.

Поиск фундаментальных функций следует отличать от: 1) исследования частных, конкретных дефектных проявлений – таких, как расстройства способности к запоминанию, – и их последствии. Не следует допускать преувеличенного усердия в истолковании общего правила, согласно которому любые дефектные проявления способностей – это расстройства фундаментальной целостности. Именно поэтому поиск отдельных расстройств и анализ их последствий остается актуальной задачей;

2) спекулятивного анализа некоторого уловленного метафизический взором. жизненно важного ф\ноамента. ~1ьного события, рассматриваемого как источник психологически понятных душевных переживаний и поведения (см.: Gebsattel, Е. Straus, S. 453 ff. ). При исследовании фундаментальных функций, о которых здесь идет речь, мы прослеживаем пути реализации способностей и, сочетая анализ осуществления способностей с феноменологией, методически приближаемся к тому уровню, на котором фундаментальная функция как таковая начинает наглядно проявлять себя в отдельно взятых феноменах.

Важность такого исследовательского подхода не подлежит сомнению. Только этот метод позволяет понять взаимосвязь всех проявлении способностей индивида. Он предполагает использование феноменологии для анализа способностей, тестирование способностей с учетом избираемого ими пути, адекватное понимание реорганизации, постижение дефектов в контексте проявлений, не затронутых расстройствами, или в контексте того. что, возможно, осталось от совокупности функций и тем более удивительно выглядит рядом с этими дефектами. У работающих в данном направлении исследователей возникают надежды на достижение недостижимого; они явно пренебрегают тем, что было сделано до них. По их мнению, нельзя трактовать проявления способностей как отдельные единицы, с которыми можно обращаться как со строительными кирпичами. Дефекты проявления способностей – это всего лишь сырые факты; регистрация даже огромного их числа ничего особенного нам не сообщит. Измерение дефектов может дать приблизительную начальную ориентацию, но само по себе недостаточно для понимания измененной психической структуры личности. Обнаружение того, что реализация какой‑ то одной способности представляет для больного затруднения или вообще стала невозможной, – это лишь первый шаг. Значительно интереснее выявить, что переживается как затруднение самим больным. Суть дефекта может быть определена лишь через анализ переживания на основе описания, сделанного самим больным. Использование таких общих терминов, как умственные способности (интеллект), внимание, память, блокирует прогресс психологической науки. Разговоры о расстройствах умственных способностей (слабоумии), внимания и памяти ни в коей мере не способствуют постижению единого фундаментального расстройства и фундаментального типа поведения.

Все это весьма преувеличено. Исследования в данном направлении, вопреки ожиданиям, не привели к таким результатам, которые могли бы стать основой для построения теории и сделать любые «сырые» описания и попытки классификации излишними. Представляя известный самостоятельный интерес, эти исследования имеют существенный недостаток: несмотря на всю тонкость и виртуозность отдельных анализов, в целом они, так сказать, увязают в песке. Многое было замечено как бы походя, но никаких окончательных итогов достичь не удалось. Было положено интересное начало; разработанная методика и достигнутый уровень аналитического мастерства сохранят свое значение. Вместе с тем исследовательская работа до известной степени утратила целенаправленность. а приверженцам обсуждаемой здесь системы взглядов никак не удается сделать последнее, концентрированное усилие, чтобы покончить с подобным положением дел. Исследователям явно не хватает решимости. а постоянные колебания выдаются ими за научную осмотрительность. – хотя, по существу, они могут отражать всего лишь возможность по‑ разному интерпретировать отдельные результаты.

Далее, на сегодняшний день рассматриваемый подход ограничен дефектными проявлениями способностей при органических поражениях мозга. Он сыграл в своем роде выдающуюся роль, поскольку помог нам Цедиться, что четко локализованные мозговые поражения редко привозят к возникновению столь же четко очерченных дефектов в сфере психического; более или менее серьезными поражениями оказываются затронуты по меньшей мере несколько различных способностей. Мы еще толком не знаем, действительно ли по ту сторону органических функций уже выявленных в результате исследования мозговых расстройств, можно обнаружить какие‑ то фундаментальные психологические функции.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...