Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

2.3. РУСЬ — ГОСУДАРСТВО




 

Обильный материал разнородных источников убеждает нас в том, что восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной лесостепной полосе Среднего Поднепровья. Здесь за тысячи лет до Киевской Руси было известно земледелие. Темп исторического развития здесь, на юге, был значительно более быстрым, чем на далеком лесном и болотистом севере с его тощими песчаными почвами. На юге, на месте будущего ядра Киевской Руси, за тысячу лет до основания Киева сложились «царства» земледельцев-борисфенитов, в которых следует впдеть праславян; в «трояновы века» (II–IV вв. н. э. ) здесь возродилось экспортное земледелие, приведшее к очень высокому уровню социального развития. Смоленский, Полоцкий, Новгородский, Ростовский Север такого богатого наследства не получил и развивался несравненно медленнее. Даже в XII в., когда Юг и Север во многом уже уравнялись, лесные соседи южан все еще вызывали у них иронические характеристики «звериньско — го» образа жизни северных лесных племен.

При анализе неясных и порою противоречивых исторических источников историк обязан исходить из аксиомы неравномерности исторического развития, которая в нашем случае проявляется четко и контрастно. Мы обязаны отнестись с большой подозрительностью и недоверием к тем источникам, которые будут преподносить нам Север как место зарождения русской государственности, и должны будем выяснить причины такой явной тенденциозности.

Второе примечание, которое следует сделать, приступая к рассмотрению ранней государственности Руси, касается уже не географии, а хронологии. Средневековые летописцы непозволительно сжали весь процесс рождения государства до одного-двух десятилетий, пытаясь уместить тысячелетие создания предпосылок (о чем они и понятия не имели) в срок жизни одного героя-создателя державы. В этом сказывался и древний метод мифологического мышления, и средневековая привычка заменять целое его частью, его символом: в рисунках город подменялся изображением одной башни, а целое войско — одним всадником. Государство подменялось одним князем. Сжатие исторического времени сказалось в том что основание Киева, которое (как мы установили теперь) следует относить к концу V или к первой половине VI в. н. э., некоторые летописцы ошибочно поместили под 854 г., сделав Кия современником Рюрика и сплющив до нуля отрезок времени в 300–350 лет. Подобная ошибка равна тому, как если бы мы представляли себе Маяковского современником Ивана Грозного.

Из русских историков XI–XII вв. Нестор был ближе всех к исторической истине в обрисовке ранних фаз жизни государства Руси, но его труд дошел до нас сильно искаженным его современниками именно в этой вводной части. Первый этап сложения Киевской Руси на основании уцелевших фрагментов «Повести временных лет» Нестора, подкрепленных, как мы видели, многочисленными материалами V–VII вв. и ретроспективно источниками XII в., рисуется как сложение мощного союза славянских племен в Среднем Поднестровье в VI в. н. э., союза, принявшего имя одного из объединившихся племен — народа РОС или РУС, известного в VI в. за рубежами славянского мира в качестве «народа богатырей».

Как бы эпиграфом к этому первому этапу истории русской государственности киевский летописец поставил два резко контрастирующих рассказа о двух племенных союзах, о двух различных судьбах. Дулебы подверглись в VI–VII вв. нападению авар-«обров». Авары «примучиша Дулебы, сущая словены и насилие творяху женам ду-лебьскым: аще поехати будяще обърину, не дадяще въпрячи ни коня, ни волу, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли жен в телегу и повезти обърина…» Дулебы бежали к западным славянам, и осколки их союза оказались вкрапленными в чешские и польские племена.

Трагическому образу славянских женщин, везущих телегу с аварским вельможей, противопоставлен величественный образ Полянского князя («поляне, яже ныне зовомая Русь») с великою честью принятого во дворце византийского императора в Царьграде.

Основание Киева в земле полян-руси сопоставлено другим летописцем с основанием Рима, Антиохии и Александрии, а глава русско-полянского союза славянских племен великий князь киевский приравнен к Ромулу и Александру Македонскому. Исторический путь дальнейшего развития славянских племен Восточной Европы был намечен и предопределен ситуацией VI–VII вв., когда русский союз племен выдержал натиск кочевых воинственных народов и использовал свое выгодное положение на Днепре, являвшемся путем на юг для нескольких десятков северных племен днепровского бассейна. Киев, державший ключ от днепровской магистрали и укрытый от степных набегов всей шириной лесостепной полосы («и бяше около града лес и бор велик»), стал естественным центром процесса интеграции восточнославянских племенных союзов, процесса возникновения таких социально-политических величин, которые уже выходили за рамки самой развитой первобытности.

Вторым этапом исторической жизни Киевской Руси было превращение приднепровского союза лесостепных славянских племен в суперсоюз, включивший в свои границы несколько десятков отдельных славянских племен (неуловимых для нас), объединенных в четыре союза. Что представлял собою союз племен в IX в., мы уже видели на примере Вятичей: здесь самостоятельно, изнутри, рождались отношения господства и подчинения, создавалась иерархия власти, установилась такая форма взимания дани, как полюдье, сопряженная с внешней торговлей, происходило накопление сокровищ. Примерно такими же были и другие союзы славянских племен, имевших «свои княжения». Процесс классообразования, шедший в каждом из племенных союзов, опережался процессом дальнейшей интеграции, когда под властью единого князя оказывалось уже не «княжение», объединявшее около десятка первичных племен, а несколько таких союзов-княжений. Появлявшееся новое грандиозное объединение было в прямом, математическом смысле на порядок выше каждого отдельного союза племен вроде рассмотренных нами Вятичей.

 

Славянские украшения VIII в. Среднее Поднепровье  

 

Славянские украшения VIII в. Среднее Поднепровье  

 

Приблизительно в VIII — начале IX в. начался тот второй этап развития Киевской Руси, который характеризуется подчинением ряда племенных союзов власти Руси, власти киевского князя. В состав Руси вошли еще не все союзы восточнославянских племен; еще были независимы южные Уличи и Тиверцы, Хорваты в Прикарпатье, Вятичи, Радимичи и могущественные Кривичи.

 

«Се бо тъкъмо (только) Словеньск язык в Руси: Поляне, Древляне, Новъгородьци, Полочане, Дрьгъвичи, Север, Бужане, зане седоша по Бугу, поел еже же Велыняне»172.

 

Хотя летописец и определил этот этап как период неполного охвата восточнославянских племен, однако при взгляде на карту Восточной Европы мы видим большую территорию, охватившую всю исторически значимую лесостепь и широкую полосу лесных земель, идущую от Киева на север к Западной Двине и Ильменю. По площади (но не по населенности, разумеется) Русь того времени равнялась всей Византийской империи на 814 г. или империи Каролингов того же времени.

Если внутри отдельных союзов племен существовала и иерархия княжеской власти (князья племен-волостей и «князь князей») и полюдье, которое, как увидим ниже, представляло собой необычайно сложное и громоздкое государственное мероприятие, то создание союза союзов подняло все эти элементы на более высокую ступень. Восточные путешественники, видевшие Русь первой половины IX в. своими глазами, описывают ее как огромную державу, восточная граница которой доходила до Дона, а северная мыслилась где-то у края «безлюдных пустынь Севера».

Показателем международного положения Руси в первой половине IX в. является, во-первых, то, что глава всего комплекса славянских племенных союзов, стоявший над «князьями князей», обладал титулом, равнявшимся императорскому, — его называли «каганом», как царей Хазарии или главу Аварского каганата (839). Во-вторых, о размахе внешней торговли Руси (сбыт полюдья) красноречиво говорит восточный географ, написавший «Книгу путей и государств».

 

«Что же касается до русских купцов, а они — вид славян, то они вывозят бобровый мех и мех чернобурой лисы и мечи из самых отдаленных частей страны Славян к Румскому (Черному, называвшемуся тогда и Русским) морю, а с них десятину взимает царь Византии, и если они хотят, то они отправляются по Танаису (? ), реке Славян и проезжают проливом столицы Хазар, и десятину с них взимает их правитель»173.

 

До столицы Хазарии могли добираться, как показано выше в разделе о Вятичах, и купцы из отдельных племенных союзов, выгодно расположенных на путях, ведших к Нижней Волге. Славяне (вятичи и др. ) были полноправными контрагентами хазар в самой их столице, но за пределами Итиля мы славянских купцов не знаем; в более далекие заморские страны попадали лишь славяне, проданные в рабство. О русах же говорится, что они уходили на юг, далеко за пределы Хазарии, преодолевая Каспийское море длиною в 500 фарсангов:

 

«Затем они отправляются к Джурджанскому морю и высаживаются на каком угодно берегу… (и продают все, что с собой привозят, и все это попадает в Рей). Иногда они привозят свои товары на верблюдах из Джурджана в Багдад, где переводчиками для них служат славянские рабы. И выдают они себя за христиан»…174.

 

На первый взгляд может показаться невероятным путешествие русских купцов из отдаленных концов Славонии в самый центр мусульманского мира — Багдад. Но отдаленные земли Полочан уже принадлежали Руси; это документировано, как мы видели, перечнем племенных союзов. Путь по морю и далекая экспедиция от южного берега Каспия до Багдада документированы рассказом очевидца: Ибн-Хардадбех, труд которого цитирован выше, писал не с чужих слов — он был начальником почт в Рее (крупнейшем торговом городе), и ему была подведомственна область Джебел, через которую лежал путь Рей-Багдад. Писатель своими глазами должен был видеть русских купцов и мог слышать славянскую речь переводчиков. Дополнительным свидетельством очень давнего знакомства славян с караванными путями Азии является и описание «вавилонского столпа», древнего зиггурата в окрестностях Багдада с точными замерами руин («есть останък его промежю Асура и Вавилона и есть в высоту и в ширину лакот 5433»), и старославянское название верблюда («сълучи ся купьцу некоторууму, гънавъшу вельбады своя», XI).

У народов Европы (в том числе и у потомков варягов — шведов) название верблюда восходит к греческой (κ ά μ η λ ο σ ) или к латинской (camelus) форме. У славян же это выносливое животное названо своим, славянским, словом («вельбладъ», «вельблудъ»), прекрасно этимологизируемым. Оно образовано слиянием двух корней, обозначающих «множество» («велеречие», «великоимение» и др. ) и «хождение», «блуждание» («не блудил — ли бех по чюжим землям»)175.

Наличие носового звука Ж  говорит о древности образования этого слова, означающего «много ходящий», «много блуждающий». Для того чтобы дать верблюду название, выражающее его выносливость, его способность преодолевать большие расстояния, недостаточно было видеть горбатых животных где-то на восточных базарах — нужно было испытать их свойство «велеблуждания». Очевидно, на таких караванных путях, как путь от Рея до Багдада (около 700 км), и родилось у славянских купцов новое слово[28].

Сбыт полюдья русской знатью производился не только в страны Ближнего Востока, но и в византийские причерноморские владения, о чем бегло говорит Ибн-Хардадбех, упомянув о «десятине» (торговой пошлине), которую русы платят императору. Возможно, что блокирование Византией устья Днепра и того побережья Черного моря, которое было необходимо русам для каботажного плавания к Керченскому проливу или в Царьград, и послужило причиной русского похода на византийские владения в Крыму, отраженного в «Житии Стефана Сурожского». Поход «новгородского князя» Бравлина исследователи относят к концу VIII или к первой трети IX в. 176 Русы взяли Сурож (современный Судак), а князь русов крестился; быть может, принятие какой-то частью русов христианства объясняет упоминание Ибн-Хор-дадбеха о том, что русы выдают себя за христиан и платят в странах Халифата подушную подать (как христиане).

Появившись в Черном море, вооруженные флотилии русов не ограничились юго-восточным побережьем Тавриды, лежавшим на их обычном пути в Хазарию и на Каспий, но предпринимали морские походы и на южный анатолийский берег Черного моря в первой половине IX в., как об этом свидетельствует «Житие Георгия Амастридского». Черное море, «море Рума» Византии, становилось «Русским морем», как его и именует наш летописец. Каспийское море он называл «Хвалисьским», т. е. Хорезмийским, намекая тем на связи с Хорезмом, лежащим за Каспием, откуда можно было «на восток дойти в жребий Симов», т. е. в арабские земли Халифата. Черное море, прямо связанное с Киевом, летописец описывает так:

 

«А Дънепр вътечеть в Понтьское море (античный Понт Эвксинский) треми жерелы еже море словеть Русьское».

 

Сведения VIII — начала IX вв. о русских флотилиях в Черном море, несмотря на их отрывочность, свидетельствуют о большой активности государства Руси на своих южных торговых магистралях. Знаменитый поход русов на Царьград в 860 г. был не первым знакомством греков с русскими, как это риторически изобразил константинопольский патриарх Фотий, а первым мощным десантом русов у стен «Второго Рима». Целью похода русской эскадры к Босфору было стремление утвердить мирный договор с императором177.

Второй этап исторического существования Киевской Руси (VIII — середина IX в. ) характеризуется не только огромным территориальным охватом от границы со степью «безлюдных пустынь Севера», до «отдаленнейших частей славянского мира», но и небывалой ранее важнейшей активностью от Русского моря и «Славянской реки» до Византии, Анатолии, Закаспия и Багдада. Государство Русь уже поднялось на значительно большую высоту, чем одновременные ему отдельные союзы племен, имевшие «свои княжения».

Внутренняя жизнь Киевской Руси этого времени может быть освещена за отсутствием синхронных источников лишь после ознакомления с последующим периодом при помощи ретроспективного поиска истоков тех явлений, которые возникли на втором этапе, а документированы лишь для последующего времени.

 

Русь начала IX в. и ее внешние связи  

1 — ядро русского союза племен (поляне, русы, север) в VI–VII вв.; 2 — владения курганов X–XIII вв. ); 4 — локальные варианты археологических данных у вятичей (племена); 5 — путь восточных купцов из Булгара в Киев в IX в.; 6 — пути сбыта полюдья Киевской Русью в IX–X вв.; 7 — предполагаемый путь сбыта полюдья вятичами в IX в.  

 

Восточные монеты X в., носившиеся киевлянками как монисто  

 

Литейная форма для изготовления подражаний восточным дирхемам  

 

Третий этап развития Киевской Руси не связан с каким-либо новым качеством. Продолжалось и развивалось то, что возникло еще на втором этапе: увеличивалось количество восточнославянских племенных союзов, входящих в состав Руси, продолжались и несколько расширялись международные торговые связи Руси, продолжалось противостояние степным кочевникам.

Третий этап жизни Киевской Руси определяется тем, что налаженные регулярные связи со сказочными странами Востока, сведения о которых в той или иной форме достигали отдаленнейших концов славянства (дань у полочан или словен собирали дружинники, только что возвратившиеся из тысячеверстной экспедиции в заморские южные земли), стали известны и тем северным соседям славян, о которых восточным географам IX в. не было известно даже то, что они существуют. Думал же автор «Областей мира», что теплое течение Гольфстрим омывает земли славян, а не скандинавов и лопарей.

Из «безлюдных пустынь Севера» стали появляться в юго-восточной Прибалтике «находники» варяги, привлеченные слухами о том, что из Оковского леса «потечеть Волга на восток и вътечеть седмиюдесят жерел в море Хвалисьское», что есть где-то далеко за лесами Русь, совершающая ежегодные торговые экспедиции и в Византию, и в страны Хвалынского моря, откуда шел на север поток восточных серебряных монет.

По поводу оживленных связей Руси с Востоком, отраженных в многочисленных нумизматических находках, В. Л. Янин пишет: «Характер движения восточной монеты через территорию Восточной Европы представляется следующим образом. Европейско-арабская торговля возникает в конце VIII в. как торговля Восточной Европы (т. е. Руси, славян и Волжской Болгарии. — Б. Р. )  со странами Халифата… Миф об исконности организующего участия скандинавов в европейско-арабской торговле не находит никакого обоснования в источниках»178. Все сказанное относится еще к нашему второму этапу.

Норманны-мореходы проложили морской путь вокруг Европы, грабя побережье Франции, Англии, Испании, Сицилии и добираясь до Константинополя; у народов Запада сложилась специальная молитва: «Господи! Избави нас от норманнов! » Для скандинавов, привычных к морю, не представляла особой трудности организация флотилий из сотен кораблей, которые терроризировали население богатых приморских городов, используя эффект внезапности. Вглубь континента норманны не проникали. Все восточнославянские земли находились вдали от моря, а проникновение балтийских мореплавателей в Смоленск или Киев было сопряжено с колоссальными трудностями: нужно было плыть по рекам вверх, против течения; плывущая по реке флотилия могла быть обстреляла с обоих берегов. Наибольшие трудности представляли водоразделы, через которые нужно было переправляться посуху, вытащив ладьи на землю и переволакивая их на лямках через «волоки». Беззащитность норманской армады увеличивалась; ни о какой грозной внезапности не могло быть и речи.

Киевскому князю достаточно было поставить на волоках и разветвлениях путей (например, на месте Новгорода, Русы или Смоленска) свою заставу, чтобы преградить путь на юг «сухопутным мореходам». В этом было существенное отличие Европы Восточной от Европы Западной. Просачивание варягов в восточнославянские земли началось значительно позже, чем к берегам европейских морей. В поисках путей на Восток норманны далеко не всегда пользовались так называемым путем «из Варяг в Греки», а, огибая с северо-востока дальние владения Руси, проникали на Волгу и Волгой шли на юг к Каспию.

Путь же «из Варяг в Греки», будто бы шедший из Балтики в Ладогу, из Ладоги в Ильмень, а далее по Днепру в Черное море, является домыслом норманистов, настолько убедивших всех ученых людей XIX и XX вв. в своей правоте, что описание это стало хрестоматийным. Обратимся к единственному источнику, где употреблено это словосочетание, к «Повести временных лет». В начале помещен общий заголовок, говорящий о том, что автор собирается описать круговой путь через Русь и вокруг всего европейского континента. Самое же описание пути он начинает с пути «из Грек» на север, вверх по Днепру.

 

«Бе путь из Варяг в Грькы и из Грьк: по Дънепру и вьрх Дънепра волок до Ловоти и по Ловоти вънити в Илмерь езеро великое из негоже езера потечеть Вълхов и вътечеть в езеро великое Нево (Ладожское) и того езера вънидеть устие (р. Нева) в море Варяжьское (Балтийское)…»179.

 

Здесь детально, со знанием дела описан путь из Византии, через всю Русь на север, к шведам. Это — путь «из Грек в Варяги». Летописцем он намечен только в одном направлении, с юга на север. Это не означает, что никто никогда не проходил этим путем в обратном направлении: вверх по Неве, вверх по Волхову, вверх по Ловати и затем по Днепру, но русский книжник обозначил путь связей южных земель со скандинавским Севером, а не путь варягов. Путь же «из Варяг в Греки» тоже указан летописцем в последующем тексте, и он очень интересен для нас:

 

«По тому морю (Варяжскому) ити доже и до Рима, а от Рима прити по тому же морю к Цесарюграду, а от Цесаряграда прити в Понт-море, в неже вътечеть Дънепр река».

 

Действительный путь «из Варяг в Греки», оказывается, не имел никакого отношения к Руси и славянским землям. Он отражал реальные маршруты норманнов из Балтики и Северного моря (оба они могли объединяться под именем Варяжского моря) вокруг Европы в Средиземное море, к Риму (и норманским владениям в Сицилии и Неаполе), далее на восток «по тому же морю» — к Константинополю, а затем и в Черное море. Круг замкнут.

Русский летописец знал географию и историю норманнов много лучше, чем позднейшие норманисты.

Первые сведения о соприкосновении норманнов со славянами помещены в летописи под 859 г. (дата условна).

 

«Имаху дань варязи, приходяще из замория на Чуди и на Словенех и на Мери и на Вьси и на Кривичих».

 

Перечень областей, подвергшихся нападению варягов, говорит, во-первых, о племенах, живших или на морском побережье (чудь-эстонцы) или поблизости от моря, на больших реках, а, во-вторых, о том обходном пути, огибающем владения Руси с северо-востока, о котором говорилось выше (Весь и Меря). (См. карту на с. 167).

 

Стены Царmграда-Константинополя (совр. Стамбул)  

 

Славянские и финские племена дали отпор «находникам» — варягам:

 

«В лето 862. Изгънаша варягы за море и не даша им дани и почаша сами собе владети…»180.

 

Далее в «Повести временных лет» и других древних летописях идет путаница из фрагментов разной направленности. Одни фрагменты взяты из новгородской летописи, другие из киевской (сильно обескровленной при редактировании), третьи добавлены при редактировании взамен изъятых. Стремления и тенденции разных летописцев были не только различны, но и нередко прямо противоположны. Именно из этой путаницы, без какого бы то ни было критического рассмотрения извлекались отдельные фразы создателями норманской теории, высокомерными немцами XVIII в., приехавшими в медвежью Россию приобщать ее к европейской культуре. З. Байер, Г. Миллер, А. Шлецер ухватили в летописном тексте фразы о «звериньском образе» жизни древних славян, произвольно отнесли их к современникам летописца (хотя на самом деле контрастное описание «мудрых и смысленых» полян и их лесных соседей должно быть отнесено к первым векам нашей эры) и были весьма обрадованы легендой о призвании варягов северными племенами, позволившей им утверждать, что государственность диким славянам принесли норманны-варяги.

Мы неправильно называем эту вторую путаницу из произвольно отобранных в XVIII в. фрагментов «норманской теорией». Теории здесь нет; гипотезой это тоже нельзя назвать, т. к. преподносились эти выводы не как один из возможных вариантов, а совершенно безапелляционно, как явная и не требующая доказательств аксиома. На всем своем дальнейшем двухсотлетнем пути норманизм все больше превращался в простую антирусскую, а позднее антисоветскую политическую доктрину, которую ее пропагандисты тщательно оберегали от соприкосновения с наукой и критическим анализом181.

Основоположником антинорманизма был М. В. Ломоносов; его последователи шаг за шагом разрушали нагромождение домыслов, при помощи которых норманисты стремились удержать и укрепить свои позиции. Появилось множество фактов (особенно археологических), показывающих второстепенную и вторичную роль варягов в процессе создания государства Руси. На Международном историческом конгрессе, происходившем в 1960 г. в стране древних варягов, в Стокгольме, вождь норманистов Стендер-Петерсен вынужден был признать, что все аргументы норманистов опровергнуты. Вывод из этого он сделал более чем странный: надо создавать «неонорманизм»… А зачем, с какой научной целью?

Вернемся к тем источникам, из которых были заимствованы первые опорные положения норманистов. Для этого нам следует вникнуть прежде всего в ту историческую обстановку, в которой создавались летописные концепции русской истории при написании вводных глав к летописям в эпоху Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Для русских людей того времени смысл легенды о призвании варягов был не столько в самих варягах, сколько в политическом соперничестве древнего Киева и нового Новгорода, догонявшего в своем развитии Киев.

Благодаря своему наивыгоднейшему географическому положению Новгород очень быстро вырос чуть ли не до уровня второго после Киева города Руси. Но его политическое положение было неполноправным. Здесь не было в первобытной древности «своего княжения»; город и его непомерно разраставшаяся область рассматривались в XI в. как домен киевского князя, где он обычно сажал своего старшего сына. Новгород был как бы коллективным замком многочисленного северного боярства, для которого далекий Киев был лишь сборщиком дани и препятствием на пути в Византию. Новгородцы согласились в 1015 г. помочь своему князю Ярославу в его походе на Киев и использовали это для получения грамот, ограждавших Новгород от бесчинств нанятых князем варягов. Киев был завоеван Ярославом с его новгородско-варяжским войском; «варяг бяшеть тысяща, а новгородцов 3000». Эта победа, во-первых, положила начало сепаратистским устремлениям новгородского боярства, а во-вторых, поставила Новгород (в глазах самих новгородцев) как бы впереди побежденного Киева. Отсюда был только один шаг до признания новгородцами в своих исторических разысканиях государственного приоритета Новгорода. А. А. Шахматов выделил новгородский летописный свод 1050 г., который по ряду признаков можно считать летописью новгородского посадника Остромира182.

 

«Волокут волоком». Картина Н. К. Рериха  

 

Автор «Остромировой летописи» начинает изложение русской истории с построения Киева и тут же уравнивает хронологически с этим общерусским событием свою местную северную историю, говоря о том, что словене, кривичи и другие племена платили дань «в си же времена». Описав изгнание варягов, «насилье деявших», за море, автор описывает далее войны между племенами:

 

«Словене свою волость имяху. (И поставиша град и нарекоша и Новъгород и посадиша старейшину Гостомысла). А Кривичи — свою, а Меря — свою, а Чюдь — свою (волость) и въсташа сами на ся воевать и бысть межю ими рать велика и усобица и въсташа град на град и не беше в них правды. И реша к себе: «поищем собе кънязя, иже бы владел нами и рядил по праву». Идоша за море к Варягам и реша: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету. Да пойдете к нам къняжить и владеть нами»183.

 

Далее описывается приход Рюрика, Синеуса и Трувора к перечисленным северным племенам: Рюрик княжил у Словен, Трувор — у Кривичей (под Псковом в Изборске), а Синеус — у Веси на Белоозере; меря, по этой легенде, осталась без князя.

Историки давно обратили внимание на анекдотичность «братьев» Рюрика, который сам, впрочем, являлся историческим лицом, а «братья» оказались русским переводом шведских слов. О Рюрике сказано, что он пришел «с роды своими» («sine use» — «своими родичами») и верной дружиной («tru war» — «верной дружиной»):

«Синеус» — sine hus — «свой род»;

«Трувор» — thru varing — «верная дружина».

Другими словами, в летопись попал пересказ какого-то скандинавского сказания о деятельности Рюрика, а новгородец, плохо знавший шведский, принял традиционное окружение конунга за имена его братьев. Достоверность легенды в целом и в частности ее географической части, как видим, невелика. В Изборске, маленьком городке под Псковом, и в далеком Белоозере были, очевидно, не мифические князья, а просто сборщики дани.

Легенды о трех братьях, призванных княжить в чужую страну, были очень распространены в Северной Европе в Средние века. Известны легенды о «добровольном» призвании норманнов в Ирландию и Англию. В Ирландию прибыли три брата с мирными целями под предлогом торговли (как Олег в Киев). Вече ирландцев оставило братьев у себя. Видукинд Корвейский в своей «Саксонской хронике» (967) рассказывает о посольстве бриттов к саксам, которые сказали, что «предлагают владеть их обширной и великой страной, изобилующей всякими благами» (вспомним летопись: «земля наша велика и обильна…»). Саксы послали три корабля с тремя князьями184. Во всех случаях иноземцы прибывали со своими родичами («синеусами») и верной дружиной («труварами»). Близость летописной легенды о призвании варягов к северноевропейскому придворному фольклору не подлежит сомнению. А двор князя Мстислава, как увидим ниже, был родственно близок к тому, о котором писал Видукинд.

Было ли призвание князей или, точнее, князя Рюрика? Ответы могут быть только предположительными. Норманские набеги на северные земли в конце IX и в X в. не подлежат сомнению. Самолюбивый новгородский патриот мог изобразить реальные набеги «исходников» как добровольное призвание варягов северными жителями для установления порядка. Такое освещение варяжских походов заданью было менее обидно для самолюбия новгородцев, чем признание своей беспомощности.

Могло быть и иначе: желая защитить себя от ничем не регламентированных варяжских поборов, население северных земель могло пригласить одного из конунгов на правах князя с тем, чтобы он охранял его от других варяжских отрядов. Приглашенный князь должен был «рядить по праву», т. е. мыслилось в духе событий 1015 г., что он, подобно Ярославу Мудрому, оградит подданных какой-либо грамотой.

Рюрик, в котором некоторые исследователи видят Рюрика Ютландского, был бы подходящей фигурой для этой цели, т. к. происходил из самого отдаленного угла Западной Балтики и был чужаком для варягов из Южной Швеции, расположенных ближе к чуди и восточным славянам. Наукой недостаточно разработан вопрос о связи летописных варягов с западными, балтийскими славянами. Археологически связи балтийских славян с Новгородом прослеживаются вплоть до XI в. Письменные источники XI в. говорят о торговле Западной Балтики с Новгородом. Можно допустить, что если призвание иноземного князя имело место в действительности, как один из эпизодов противоваряж-ской борьбы, то таким князем мог быть Рюрик Ютландский, первоначальное место княжения которого находилось по соседству с балтийскими славянами. Высказанные соображения недостаточно обоснованы, для того, чтобы на них строить какую-либо гипотезу. Продолжим рассмотрение летописи 1050 г., впервые в русской книжности введшей легенду о призвании варягов:

 

«И от тех варяг, находьник тех, прозъвашася варягы, и суть новъго-родьстии людие до дьньшеняго дьне от рода варяжьска».

 

Эта обыкновенная фраза, объясняющая наличие шведов среди горожан Новгорода (подтвержденное разными вариантами Русской Правды), у других летописцев, как увидим далее, претерпела изменения, использованные норманистами.

Далее летопись 1050 г. говорит:

 

«И бысть у них (у варягов) кънязь именьм Ольг, мужь мудр и храбр…» (далее описывается разбойнический захват Олегом столицы Руси Киева) «и беша и у него мужи варязи, словене и отъто-ле прозъвашася русию».

 

По совершенно ясному смыслу фразы войско Олега, состоявшее, как позже у Ярослава Мудрого, из варягов и словен, после овладения Киевом стало называться Русью. «Оттоле», т. е. с того срока, как Олег оказался временным князем Руси, его воины и стали именоваться русью, русскими.

Совершенно исключительный интерес с точки зрения уяснения отношения варягов к северорусскому политическому строю представляет сообщение о дани варягам.

 

«А от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже и ныне дають».

 

Дань, выплачиваемая «мира деля», есть откуп от набегов, но не повинность подданных. Подобную дань киевские князья позднее выплачивали половцам, для того чтобы обезопасить себя от неожиданных наездов. Византия в X в. откупалась такой «данью» от русов. Упомянутая дань Новгорода варягам выплачивалась вплоть до смерти Ярослава Мудрого в 1054 г. (летописец, писавший около 1050 г., говорил о том, что «и ныне дають»). Выплата этой дани никоим образом не может быть истолкована как политическое господство норманнов в Новгороде. Наоборот, она предполагает наличие местной власти в городе, могущей собрать значительную сумму (по ценам XI в. достаточную для закупки 500 ладей) и выплатить ее такой внешней силе, как варяги, ради спокойствия страны. Получающие откуп (в данном случае варяги) всегда выглядят первобытнее, чем; откупающиеся от набегов.

Олег после победоносного похода на Царьград (911) вернулся не в Киев, а в Новгород и «отътуда в Ладогу. Есть могыла его в Ладозе». В других летописях говорится о месте погребения Олега иначе: «друзииз же сказають (т. е. поют в сказаниях), яко идущу ему за море и уклюну змия в ногу и с того умре»185.

Разногласия по поводу того, где умер основатель русской державы (как характеризуют Олега норманисты), любопытны — русские люди середины XI в. не знали точно, где он умер — в Ладоге ли или у себя па родине, за морем. Через семь десятков лет появится еще один неожиданный ответ: могила Олега окажется па окраине Киева. Все данные новгородской Остромировой летописи таковы, что не позволяют сделать вывод об организующей роли норманнов не только для давно организованной Киевской Руси, но даже и для той федерации северных племен, которые испытывали на себе тяжесть варяжских набегов. Даже легенда о призвании князя Рюрика выглядит здесь как проявление государственной мудрости самих новгородцев.

Рассмотрим историческую обстановку другой эпохи, когда подробный и значительный труд Нестора дважды переделывался сначала при участии игумена Сильвестра Выдубицкого, а потом неизвестным по имени писателем, являвшимся доверенным лицом князя Мстислава Владимировича Мономашича. Этот писатель от первого лица вел рассказ о своем посещении Ладоги в 1114 г. (там он проявил археологический интерес к древним бусам, вымываемым из почвы водой). Назовем его условно Ладожанином. По мнению А. А. Шахматова, он переделывал свод Нестора в 1118 г. (так называемая третья редакция «Повести временных лет»).

Владимир Мономах, талантливый государственный деятель и полководец, оказался на киевском великокняжеском столе не по праву династического старшинства — он был сыном младшего из Ярославичей (Всеволода), а были живы и представители старших ветвей. Взаимоотношения Мономаха с богатым и могущественным киевским боярством были сложными. Последние годы жизни Всеволода Ярославича Владимир состоял при больном отце и фактически управлял государством. После смерти Всеволода в 1093 г. боярство, недовольное Владимиром, передало киевский стол бездарному Святополку (по старшинству), и Мономах двадцать лет безуспешно добивался престола. Только в 1113 г. (после смерти Святополка) в самый разгар народного восстания боярство обратилось с приглашением к Владимиру, княжившему тогда в Переяславле Русском (ныне — Переяслав-Хмельницкий), призывая его на киевский престол. Мономах согласился, прибыл в Киев и немедленно дополнил Русскую Правду особым Уставом, облегчавшим положение простых горожан.

Как истинный государственный муж, Мономах, действуя среди князей-соперников, всегда заботился об утверждении своих прав, о правильном освещении своих дел. Без лишней скромности он самолично написал знаменитое «Поучение», которое является отчасти мемуарами (где, как во всех мемуарах, автор заботится о выгодном освещении своей деятельности), отчасти конспектом для летописца, в котором перечисляются «83 похода Владимира в разные концы Европы. Его внимание к летописи, к тому, как будут показаны в книгах его дела, его законы, его походы современникам и потомкам, проявилось в том, что он ознакомился с летописью Нестора (писавшего при его предшественнике) и перед

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...