Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Стратегия разрушения и .символическое действие.





Как мы могли видеть, масс-медиа сыграли свою роль в мае 68-го, спонтанно

углубив революционное движение. В тот период был по крайней мере один момент,

когда масс-медиа (неосознанно) повернулись против власти. Именно на этом

переломе и этом возможном повороте строится стратегия разрушения американских

яппи (Хоффман, Рубен) и вырабатывается в рамках мировых революционных

движений теория .символического действия|: заставить масс-медиа свернуть с их

пути, обусловленного властью цепной реакции; использовать их функцию

мгновенного распространения информации. Это подразумевает: воздействие масс-

медиа обратимо, это переменная классовой борьбы, которую нужно уметь обращать

себе на пользу. Не является ли это еще одной великой стратегической иллюзией?

Май 68-го может служить нам здесь примером. Все заставляет нас поверить в

разрушительный удар масс-медиа в этот период. Радиостанции, газеты с периферии

повсюду разнесли весть о студенческом наступлении. Если действия студентов были

детонатором, то масс-медиа выступили в роли резонатора. Власть не упустила

случая обвинить их в революционных .играх|. Но подобного рода очевидность

основывалась на недостаточном анализе. Я бы утверждал обратное: в данном случае

масс-медиа как никогда лучше исполнили свою роль и в своей обычной функции

социального контроля были на высоте событий. И все это оттого, что они сохранили

свою форму (при кардинальном изменении своего содержания) и оттого, что именно

эта форма вне зависимости от контекста непреложно делает масс-медиа

солидарными с системой власти. Распространяя сообщение о событии в

абстрактной всеобщности общественного мнения, они навязали событию

внезапное и несоразмерное развитие, и самим этим принудительным и ускоренным

развитием они лишили движение изначально присущего ему ритма и свойственного

ему смысла —одним словом, они произвели короткое замыкание.

В традиционном поле политики (правые или левые)xi[11], там, где происходит



обмен освященными моделями и каноническим словом, масс-медиа осуществляют

передачу без искажения смысла. Они являются гомогенными этому самому слову,

подобно тому, как они являются гомогенными обращению товара. Но ведь

трансгрессия и разрушение передаются по волнам только в том случае, если они как

таковые подвержены искусному отрицанию: превращенные в модели,

нейтрализованные в знаках, они лишаются своего смыслаxii[12]. Не существует

модели трансгресии, прототипа, серии. Таким образом, еще одним прекрасным

способом уничтожения трансгрессии является превращение ее в убийственную

рекламу. По началу эта операция может заставить нас поверить в .сенсационные|

результаты. Но на самом деле она равнозначна дезорганизации всего движения

путем лишения его присущего ему импульса. Акция разрыва превратилась со

временем в бюрократическую модель —в этом суть работы масс-медиаxiii[13].

Все это читается в деривации, отклонении термина .символическое|. Акция 22

марта 1968 г. в Нантере носила символический характер, ибо она была

трансгрессивной, потому что в известный момент и в известном месте она

вообразила радикальный разрыв или, используя лексику предложенного свыше

анализа, вообразила ответ там, где институт административной и педагогической

власти говорил в одиночку и не должен был позволить никакого ответа. А

символический характер этой акции был обусловлен не только фактом

распространения информации и заражения масс-медиа. Тем не менее сегодня все в

большей степени именно эта точка зрения (шок от огласки) оказывается достаточной

для определения символической акции. В конечном итоге подрывное действие дает

результат лишь в зависимости от своей способности к воспроизводствуxiv[14]. Оно

не воображает себя, оно сразу же производится как модель, как жест. Символическое

перешло из разряда самого производства смысла (политического или какого-то

иного) в разряд своего воспроизводства, которое всегда есть воспроизводство власти.

Символическое превращается в простой и чисто символический коэффициент, а

трансгрессия становится меновой стоимостью.

Вся критическая рационалистическая мысль (Беньямин, Брехт, Энзенбергер)

видит в этом решительное продвижение вперед. Масс-медиа лишь актуализируют и

усиливают .демонстративную природу любого политического действия|

(Энзенбергер). Совершенно очевидно, что все это согласуется с дидактической

концепцией революции и, более того, c .диалектикой осознания| и т. д. Эта

рационалистическая мысль не является отрицанием буржуазной мысли

Просвещения, она является наследницей всех просвещенческих концепций

демократической (т. е. революционной) добродетели распространения просвещения.

В своем педагогическом рвении эта мысль забывает — политический акт,

решительно направленный на масс-медиа и ожидающий от них власти, — что масс-

медиа со своей стороны также решительно направлены на деполитизацию действия.

В поддержку моей точки зрения могу привести любопытный факт: современное

проникновение происшествий в сферу политического (что совпадает с идеей

Беньямина о переходе произведения искусства во имя своего воспроизводства в

политическую сферу). Цунами в Пакистане, матч по боксу между чернокожими в

США, хозяин бистро, выстреливший в молодого человека и т. д. —все события

такого рода, некогда выглядевшие мелкими и аполитичными, благодаря мощи

средств распространения получают социальный и .исторический| размах.

Конфликтуализация событий, заполнявших раньше газетные хроники, обретает

новый смысл; в происшествиях кристаллизуются новые формы политики, которые в

значительной степени возникают благодаря масс-медиа. Эти различные факты

являются .символическими действиями|, но не независимыми, а возвращенными в

русло политической значимости. Нет никакого сомнения и в двойственном

характере оценки этих событий: если благодаря масс-медиа под внешним покровом

происшествий возникает политическое измерение, то точно также благодаря масс-

медиа категория происшествия повсюду захватывает политику. Впрочем, благодаря

масс-медиа, само происшествие изменило свой статус: из второстепенной категории,

пришедшей к нам из альманахов и народных хроник, происшествие превратилось во

всеобщую систему мифологической интерпретации, тесную сеть моделей

значимости, из которой не может ускользнуть ни одно событие. В этом —суть

развития масс-медиа. Это не просто совокупность технических средств для

распространения содержания информации, это н ав яз ыв ан ие м од ел ей. В данном

контексте формула Мак Лухана подлежит пересмотру: Medium is Message

осуществляет перенос смысла на само средство как технологическую структуру. Она

также отдает технологическим идеализмом. На самом деле великое Средство есть

Модель. Передаче подлежит не то, что проходит через прессу, ТВ, радио, но то, что

улавливается формой/знаком, оказывается артикулировано в моделях, управляется

кодом. Точно так же товар —это не то, что производит промышленность, а то, что

опосредованно системой абстракций меновой стоимости. Мы видим как нельзя

лучше, что то, что может произойти под знаком масс-медиа, есть формальное

преодоление категорий происшествия и политического и традиционного их

разделения, которое, однако, подчиняет одному общему коду. Весьма странно, что

никто никогда не пытался выявить стратегическое значение этой п ри ну ди те ль но й

с оц иа ли за ци и в качестве системы социального контроля. Повторим еще раз: система

выборов являет тому первый значительный исторический пример. И всегда было

предостаточно революционеров (некогда довольно крупных, сегодня же куда более

мелкого масштаба), полагавших, что они способны .сделать на этом свою игру|.

Даже всеобщая забастовка, этот повстанческий миф стольких поколений,

превратилась в редукционистскую схему. Забастовка мая 68-го, развитию которой

масс-медиа в значительной степени способствовали, распространив ее на все уголки

Франции, внешне выглядела как кульминационный момент кризиса, но на деле она

стала началом его декомпрессии, его асфиксии из-за непомерного расширения,

началом его поражения. Конечно же, в забастовку вступили тысячи рабочих. Но они

понятия не имели, что им делать с этой .медиатизированной| забастовкой,

транслируемой и воспринимаемой (будь то при помощи масс-медиа или при

помощи профсоюзов) в качестве модели действия. Будучи в некотором смысле

абстрактной, она нейтрализовала местные, сквозные, стихийные (хотя и не все)

формы действия. Гренельские соглашения не изменили этой модели действия. Они

санкционировали п ер ех одкв се об щн ос тип ол ит ич ес ко год ей ст ви я, к от ор ыйк ла де т

к он ецс пе ци фи чн ос тид ей ст ви я р ев ол юц ио нн ог о. Сегодня эта модель стала (в форме

намеренного расширения забастовки) совершенным орудием профсоюзов в их

борьбе с несанкционированными выступлениями.

Избирательная система, всеобщая забастовка тоже являются в некотором

смысле масс-медиа. Играя на формальной, расширительной социализации, они

представляют собой наиболее изощренные и наиболее прочные институты

фильтрации, разрушения и цензуры. И здесь нет ни исключений, ни чудес.

Подлинным революционным средством передачи информации в этом Мае

были стены и начертанные на них слова, сделанные от руки плакаты и афиши,

улица, на которой слово рождалось и вступало в контакт, —т. е. все то, что было

н еп ос ре дс тв ен носоздано, что было отдано и возвращено, высказано и получено

назад в виде ответа, все то, что было подвижно, что пребывало в одном и том же

месте и в одно и то же время, что содержало в себе моменты взаимной связи и

антагонизма. В этом смысле улица есть альтернативная и разрушительная форма

всех масс-медиа, поскольку, в отличие от последних, она не является

объективированной опорой передаваемого содержания, остающегося без ответа,

сетью передачи информации на расстояние; улица —это пространство, в котором

уже проложен путь символического обмена словом эфемерным и угасающим,

словом, не отражающимся на платоновом экране масс-медиа. Будучи

институционализированным при помощи средств воспроизведения, превращенным

в зрелище при помощи масс-медиа, слово умирает.

Таким образом, вера в критическое о бр ащ ен иемасс-медиа является

стратегической иллюзией. Критическое слово в наши дни идет через р аз ру ше ни е

масс-медиа как таковых, через их деконструкцию как системы не-коммуникации.

Оно не влечет за собой уничтожения масс-медиа, подобно тому, как радикальная

критика дискурса не влечет за собой отрицания языка в качестве означающего

материала. Но это, безусловно, подразумевает уничтожение их нынешней

структуры, функциональной и техничной, их, если можно так выразиться,

операциональной формы, отражающей форму социальную. Конечно же, в

предельном случае исчезает и должно исчезнуть само понятие средства передачи:

вступающее в обмен слово, обоюдный и символический обмен отрицает функцию

м ед иу ма, опосредующего звена. Это понятие может означать некое техническое

явление (звук, образ, волны, энергию и т. д.), равно как и некие производные тела

(жесты, язык, сексуальность), но они в данном случае не играют более роли

м ед иу ма роли автономной системы, управляемой кодом. Обоюдность имеет место

через разрушение медиума как такового. .Всматриваясь в собственное жилище,

объятое пламенем. встречаешься, наконец, со своими соседями| (Jerry Rubin, Do

it.).





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2021 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.