Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Психоанализ и самоосознание 3 глава




 

Антиавторитаризм»

 

Другим препятствием является страх перед всем, что считается авторитарным, так сказать «давит» на человека и требует дисциплины. Этот страх воспринимается сознанием как желание свободы, полной свободы самому принимать решения. (В своей концепции свободы Жан‑Поль Сартр дал философское объяснение этому идеалу.) У этого страха много оснований. Во‑первых, это социально‑экономические оснований. Капиталистическая экономика основана на принципе свободы, чтобы иметь возможность продавать и покупать без любого вмешательства или ограничения, свободы действовать вне каких‑либо рамок, налагаемых моральными или политическими принципами – за исключением четко определенных законом, которые в большинстве своем направлены на предотвращение причинения намеренного вреда другим людям. Но даже с учетом того, что буржуазная свобода имеет экономический фундамент, мы не сможем понять страстный характер тяги к свободе, если не примем во внимание, что это желание зиждется на сильной глубинной потребности: потребности быть самим собой, а не средством, используемым другими в своих целях.

Это экзистенциальное желание свободы потихоньку было подавлено, но в условиях необходимости защищать свою собственность на смену подлинному желанию свободы пришла идеология. В последние десятилетия мы видим ту же парадоксальную тенденцию. Параллельно с уменьшением фактической свободы человека в западных демократиях значительно уменьшился и авторитаризм. Но изменился не сам факт зависимости, а ее форма. В XIX веке те, кто правил, действовали открыто, через прямое правление: короли, правительства, священники, начальники, родители, учителя. С изменением методов производства в основном благодаря увеличению роли машин, а также вследствие замены концепции тяжелой работы и экономии на концепцию потребления («счастья») явное подчинение определенной персоне было заменено подчинением структуре – бесконечному конвейеру, гигантским предприятиям, правительствам, которые убедили человека в его свободе, в том, что все делается в его интересах, что он, народ, и есть реальный начальник. Именно из‑за гигантской силы и размеров бюрократического аппарата государства, армии, промышленности, замене персонифицированного начальника неперсонифицированной бюрократией человек стал еще более бессилен, чем был раньше, но сейчас он не осознает свое бессилие.

Для защиты от такого индивидуально и социально раздражающего знания человек создал идеал абсолютной, неограниченной «личной» свободы. Одним из проявлений этого стало установление сексуальной свободы. Как молодые люди, так и их немногим более старшие родители пытались реализовать идеал свободы, отрицая любые ограничения в сфере сексуальных отношений. Уверен, это был в целом здоровый процесс. После 2 000 лет религиозного поношения сексуальные желания и их удовлетворение перестали считаться греховными, а затем уменьшились постоянное чувство вины и постоянная готовность искупить эту вину путем обновленного повиновения. Но даже принимая во внимание историческую важность «сексуальной революции», мы не должны игнорировать ее менее приятные «побочные эффекты». Она старалась установить свободу прихоти вместо свободы.

В чем разница? Прихоть – это любое спонтанно возникающее желание без какой‑либо структурной связи с личностью в целом и ее целями. (У маленьких детей они являются частью нормальной манеры поведения.) Желание само по себе – даже самое иррациональное и мимолетное – сегодня требует своего исполнения; пренебрежение им или просто попытка отложить его расцениваются как нарушение личной свободы. Если мужчина случайно встречает женщину, если у него есть несколько свободных часов, то я уверен, что ему легко может прийти в голову идея переспать с ней. После возникновения этой идеи он решает действовать соответствующим образом необязательно потому, что женщина его особенно привлекает, или потому, что его сексуальные потребности так велики, а из‑за непреодолимой потребности действовать, даже если он просто загадал желание. Или, скажем, одинокий подросток идет по улице и ему неожиданно приходит в голову мысль, как это будет здорово пырнуть ножом молодую медсестру, проходящую мимо, – и он закалывает ее до смерти. Это не просто несколько примеров того, как люди следуют своим страстям. То, что первый из них – это акт любви, а второе – убийство, вносит, конечно, существенную разницу. Но общее в них то, что они носят характер прихоти. Если поискать между этими крайностями, то каждый может найти для себя такие примеры.

Основной показатель прихоти состоит в том, что она отвечает на вопрос «Почему бы и нет?», а не на вопрос «Зачем?». Я уверен, что любой, наблюдающий ежеминутно за поведением людей, удивится, как неожиданно часто они, отвечая на вопрос, сделали бы они то или иное, начинают с фразы «А почему бы и нет?». Это «А почему бы и нет?» означает, что люди поступают определенным образом лишь потому, что не находят причин так не делать, а не потому, что находят причины делать именно это; это значит, что перед нами прихоть, а не проявление воли. Следовательно, прихоть – это, по сути, результат глубокой внутренней пассивности, смешанной с желанием избежать скуки. Желание основано на активности, прихоть на пассивности.

Самой важной областью, в которой действует иллюзия личной свободы, является сфера потребления. Потребитель – это король супермаркетов и автомобильных рынков. Множество брендов каждого товара состязаются за его благосклонность. Они долгие месяцы пытались соблазнить его с телеэкранов, и он кажется себе могущественным человеком, когда делает выбор между мыльным порошком А, В или С, и все умоляют его отдать им свой голос на политических выборах. Король‑покупатель не знает, что он не влияет на то, что ему предлагается, и его предполагаемый выбор и не «выбор» вовсе, так как различные бренды в основном схожи, а иногда даже производятся одной и той же корпорацией.

Можно сформулировать общий психологический закон: чем больше чувство безвластия и чем меньше подлинного желания, тем больше растет либо подчинение, либо неотступное желание удовлетворить ваши прихоти и своеволие.

Суммируя: главный путь избавления от навязанного своеволия – это концепция антиавторитаризма. Уверен, что борьба с авторитаризмом все еще имеет большое позитивное значение. Но антиавторитаризм может стать – и уже становится – оправданием для нарциссического самопрощения, для по‑детски изнеженной жизни, полной неослабевающих наслаждений, в которой, согласно Герберту Маркусу, даже примат генитальной сексуальности представляется авторитарным, потому что он ограничивает свободу прегенитальных, то есть анально‑извращенных отношений. Наконец, страх авторитаризма служит оправданием своеобразного вида безумия, желания убежать от реальности. Ведь реальность накладывает на человека свои законы, избежать подчинения которым он может только во сне, в состоянии транса или безумия.

 

 

Часть III

 

6. «Хотеть что‑то одно»

 

Первым условием для достижения более чем скромных успехов в любой области, включая искусство жить, является «хотеть что‑то одно» [11]. «Хотеть что‑то одно» предполагает принятие решения, посвящение себя одной цели. Это означает, что человек целиком отдает себя одному предмету желания по своему собственному решению, что вся его энергия направлена на достижение избранной цели.

Если же энергия разделена по разным направлениям, то это не только уменьшает энергию стремления к цели, но и приводит к эффекту дополнительного ослабления потоков энергии из‑за возникновения постоянных конфликтов между ними.

Навязчивый невроз – вот наш случай. Воля человека, который не уверен, должен ли он делать что‑то или нечто противоположное, чьи чувства по отношению к самым важным для него людям являются слишком неопределенными, может быть полностью отключена от принятия какого‑либо решения и в конечном счете от какого‑либо действия вообще. В «нормальном» случае, когда цели не являются строго противоположными, небольшое количество энергии, конечно, тратится впустую, и возможность достижения любой цели серьезно уменьшается. И даже не важно, какая цель имеется в виду: материальная или духовная, высоконравственная или аморальная. Грабителю банков нужно стремиться к своей цели не меньше, чем ученому или скрипачу при условии, что они хотят сделать свое дело хорошо или хотя бы довести его до конца. Раздвоение приведет одного в тюрьму, других – к потере профессионализма, и они станут занудным и профессорами колледжа либо членами заштатного оркестра соответственно. Конечно, это поверхностный взгляд, реальность иная: вор, вероятно, нарвется на неприятности, ученый также разочаруется в себе, тогда как скрипач‑любитель будет продолжать свою деятельность для собственного удовольствия при условии, что он не ждет от себя совершенства.

Легко заметить, что неразрешимые внутренние противоречия целей встречаются часто. В чем‑то они вызваны расслоением в нашей культуре, которое задает людям противоположные кодексы норм, например, христианская благотворительность и альтруизм в противовес буржуазному безразличию и эгоизму.

И хотя на практике эгоизм обычно преобладает, но довольно много людей все еще находятся под влиянием старых норм поведения, правда, не настолько сильным, чтобы изменить их образ жизни.

В современном индустриальном обществе возможностей полностью посвятить себя чему‑либо стало существенно меньше. В самом деле, если рабочий на бесконечном конвейере, бюрократ, перекладывающий бумаги, дворник или человек, продающий марки в почтовом окошке, попытались бы делать свое дело от всей души и с полной концентрацией воли, они скорее всего сошли бы с ума. Поэтому человек старается отвлечься по возможности от работы и занять свой ум размышлениями, мечтами или же ничем. Но все же есть еще некоторые профессии, которые позволяют самосовершенствоваться. Назовем несколько: ученый, врач, художник, даже секретарша, у которой интересная работа, медсестра, водитель автобуса, редактор, пилот, плотник. Возрастающая механизация и увеличение рутины, однако, сокращают эти возможности все больше и больше.

Начнем с того, что даже ручная и канцелярская работы не обязательно должны быть автоматизированы и до такой степени рутинны, как сейчас. Как показали многие недавние эксперименты, можно уменьшить монотонность работы и создать условия для роста интереса и мастерства, повернув вспять процесс сверхспециализации и изменив методы производства так, чтобы работник сам мог выбрать способ своих действий и таким образом приостановить разрушительное действие повторения одного или двух механических движений. Однако при любом массовом промышленном производстве существуют ограничения, до которых работа позволяет развивать интерес и стремление к совершенству.

Совсем другое дело, когда мы говорим не о техническом, а о социальном аспекте труда. Еще это более очевидно сегодня, когда почти каждая работа осуществляется командой – от автозавода до исследовательского института. Каждый находится в сети межличностных отношений и является ее частью в той или иной степени, тем или иным способом. Социальная обстановка, в которой я живу, является частью моей собственной жизни; она влияет на меня так же, как я влияю на нее. Если бы голубые и белые воротнички в промышленности или медсестры и иной персонал в больницах перестали быть «наемниками», а сами участвовали в управлении предприятиями, если бы они смогли вместе со всем персоналом сформировать некое сообщество, то прежде всего перед ними встала бы задача: как добиться совершенства путем рациональной организации и качества человеческих отношений.

При такой продуктивной работе труда каждый мог бы продуктивно строить и свою собственную жизнь[12].

Исходя из роли работы как социального института, оптимальная организация общества в целом дает каждому возможность вносить свой вклад с полной отдачей. Однако для этого необходимо, чтобы общество и его политические представители, государство перестали бы быть силой, стоящей над гражданином и против него, а были бы результатом его усилий. На существующей стадии отчуждения это абсолютно невозможно; в гуманистическом же обществе, помимо личной жизни человека, общество само становится самым важным следствием его деятельности, и конечные цели обеих этих сфер совпадают.

 

Проснуться

 

Сегодня среди искателей новых путей много говорят об изменении и расширении сознания. Одни обычно имеют в виду что‑то вроде «увидеть мир в новом свете», особенно в физическом смысле, чтобы цвета и формы проявились бы с большей интенсивностью или в совершенно оригинальном виде. Для достижения этого состояния измененного сознания используются самые различные способы, в основном это наркотики различной силы и эндогенные состояния транса. Никто не может отрицать существование таких измененных состояний сознания, но только некоторые энтузиасты этой проблемы поднимают вопрос о том, почему люди хотят изменить свое сознание, когда они еще не развили его, существуя в нормальном состоянии. Фактом является то, что большинство тех, кто так жаждет изменить состояние своего сознания, не достигли более развитого состояния сознания, чем те, кто просто пьет кофе, ликер или курит сигареты. Пиры расширенного сознания – это спасение от его узости, и после «путешествия» люди не отличаются от того, какими они были прежде и какими другими были все это время: наполовину проснувшимися людьми.

Термин «наполовину проснувшиеся» нуждается в объяснении, так как я ввел его, чтобы определить обычное состояние разума большинства людей. Казалось бы, мы четко чувствуем, когда спим, а когда просыпаемся, и до определенного придела это так. Существуют определенные психологические, то есть химические и электрические различия между этими двумя состояниями. С психолого‑биологической точки зрения, эти различия можно описать так: в состоянии бодрствования человек занят добыванием пищи и крова, других необходимых для жизни вещей, а также защитой от опасностей, главным образом борясь с ними или убегая, или, находясь среди людей, достигая компромисса, чтобы избежать одинаково опасных альтернатив. В состоянии сна человек освобождается от необходимости что‑то делать для своего выживания, ему не нужно работать, и только чрезвычайные обстоятельства, например, необычный шум, могут разбудить его для самообороны. Он обращен внутрь себя и может формулировать послания самому себе, придумывать и реализовывать планы, в которых отражаются его желания, страхи и самые глубинные озарения о себе и других. Эти озарения становятся возможными потому, что он не одурманен голосами здравого смысла и иллюзий, которые действуют на него, когда он не спит[13].

Парадоксально, но мы фактически больше бодрствуем, когда спим. Наши сны очень часто свидетельствуют о нашей созидательной деятельности, а наши дневные мечтания – о нашей умственной лени. Однако состояния сна и бодрствования не являются однородными. В каждом состоянии существует множество промежуточных: легкого сна и глубокого, состояния, когда мы видим сны (наблюдатель может это заметить по движению глаз, и эта стадия называется REM сон), и состояния, в котором мы не видим сны.

Также известно существование определенных различий и в состоянии бодрствования; их изучают, анализируя различные виды радиоволн, испускаемых головным мозгом. Несмотря на то, что наши научные знания в этой сфере еще рудиментарны, эмпирическое самонаблюдение, тем не менее, может дать нам данные, которые мы не можем получить более объективным путем. Все ощущают разницу в состояниях настороженности, откровенности, живого ума по сравнению с состояниями определенной вялости или невнимания. В то же время все на собственном опыте знают, что эти два состояния могут сменяться очень быстро, когда обычные объяснения, что человек не выспался или «просто устал», можно исключить. Интересно проанализировать, какие факторы меняют состояние «усталости» на состояние «полной боеготовности».

Самым очевидным примером является влияние других людей. Один и тот же человек, который сидит и делает свою обычную работу четко, но без интереса, концентрируясь лишь на том, чтобы сделать ее правильно, выходит из своего офиса и встречает женщину, в которую влюблен. Он тут же становится другим человеком: живым, остроумным, привлекательным, полным жизни, энергичным. Этот переход можно назвать переходом от полусна к полноценному бодрствованию. Или противоположный случай: женатый человек, целиком поглощенный работой, которая ему интересна, может быть очень активным и бодрствующим; но он приходит домой – и может полностью измениться. Он может стать скучающим, полусонным, хочет посмотреть телевизор, выпить чего‑нибудь, надеясь, что это будет его стимулировать. Когда же это не помогает, может последовать бесцельный разговор с женой, затем опять телевизор и вздох облегчения, когда день заканчивается, плюс иногда немного усталого секса. (Это, конечно, случается только в «усталых браках», когда люди уже давно не любят друг друга, если любили вообще.)

Вот другие мотивы, стимулирующие бодрствование: опасность, шанс выиграть или потерять, или покорить, или удовлетворить любые страсти, которые могут стимулировать человека. Воистину можно сказать: «Скажи мне, что тебя пробуждает, и я скажу, кто ты».

Однако было бы ошибкой утверждать, что качество полного пробуждения не зависит от стимула, который к нему привел. Человек, который разбужен ожиданием опасности, будет крайне внимателен ко всем факторам, относящимся к этой угрозе. В то же время человек, пробужденный к жизни шансом выиграть в азартной игре, остается полностью безразличным к мнению своей жены о его пристрастии к азартным играм. Говоря более общо, мы пробуждаемся в той степени и до того уровня, которых требует жизненно важная задача (например, работа или защита наших жизненных интересов) или страстно желаемая цель (например, выиграть деньги.) Состояние же полного бодрствования отличается от этих частичных и, как мы видели, прагматичных состояний. В этом состоянии человек не только знает то, что ему необходимо знать для выживания или удовлетворения страстных желаний, он осознает себя и мир вокруг (людей и природу). Человек видит пусть не полностью, но четко и почву, и корни. Мир становится вполне реалистичным; каждая деталь и все детали в их сочетании и взаимодействии становятся важными. Это выглядит так, как будто перед глазами постоянно была вуаль, а вы не знали об этом, – и вдруг она упала.

Есть пример пробуждения, известный каждому. Мы видели лицо какого‑то человека множество раз, это может быть родственник, друг, знакомый, коллега по работе. Однажды по причинам, которых мы зачастую не понимаем, мы неожиданно видим его лицо совершенно по‑новому. Как будто оно приобрело новое измерение. Оно становится более «живым» для нас (даже иногда в своей безжизненности). Мы видим его с необыкновенной ясностью, четкостью, реалистичностью. Мы видим человека, не его «проблемы», не его прошлое, не то, что приводит нас к теоретическим умозаключениям, а только его, «сейчас». Он может быть злым или добрым, сильным или слабым, брутальным или тонким (в любом сочетании этих качеств), он стал им для нас, и его лицо осталось в нашей памяти. Мы уже никогда не сможем воспринимать его таким слабым, неясным, отдаленным образом, как раньше. И дело, конечно, не в самом лице, которое стало выразительным. Для значительного количества людей не меньше, если не больше, значат руки, форма тела, жесты и движения.

Два человека смотрят друг на друга и осознают друг друга. Они видят друг друга именно «сейчас», между ними нет барьеров, нет тумана; они видят в состоянии интенсивного осознания. В этом процессе прямого, беспрепятственного осознания они не думают друг о друге, они не поднимают психологических вопросов, не спрашивают, как человек стал таким, какой он есть, как он будет развиваться, хороший он или злой; они просто осознают. Позже они, несомненно, могут подумать друг о друге; они могут анализировать, оценивать, прояснять – но если они будут думать в момент осознания, то само осознание пострадает.

 

Осознавать

 

Обычно слова «осознавать», «знать» и «понимать» считаются синонимами. Однако этимологические корни слова «осознавать» указывают на его отличие от двух других слов: корень английского aware (как и немецкого gewahr) в английском и немецком языках в прошлом имел значение «внимание» (как немецкое Aufmerksamkeit). Оно обычно интерпретируется, как «быть» или «стать понимающим что‑либо». Это означает нечто большее, чем простое понимание или знание; это означает открыть то, что не было очевидным или совсем не ожидалось. Другими словами, осознание – это знание или понимание в состоянии полного внимания.

Давайте рассмотрим различные смыслы этого слова. Оно может относиться как к телесному, так и к психическому состоянию человека (то есть его чувствам и настроению).

Простым примером осознания тела является осознание собственного дыхания. Конечно, мы знаем, что дышим, но это умственное знание, которое можно подтвердить, наблюдая за фактом нашего дыхания, вдохов, выдохов или движений нашей брюшной полости. Но это знание того, что мы дышим, отличается от осознания акта дыхания. Любой может заметить разницу, проведя простой эксперимент. Нужно сесть в расслабленной – то есть не сутулой или напряженной – позе, закрыть глаза, постараться ни о чем не думать и просто чувствовать свое дыхание. Это, безусловно, легче сказать, чем сделать, потому что множество мыслей вторгнется в ваше сознание, и вы заметите, особенно вначале, что после нескольких секунд уже не осознаете свое дыхание и начинаете думать о множестве зачастую неуместных вещей. До той степени, до которой вам удастся сконцентрироваться на дыхании, вы сможете осознать его. Без попыток управлять дыханием или контролировать его, без какой‑либо цели вообще вы будете просто дышать. Вы почувствуете, что это осознание дыхания сильно отличается от мыслей о дыхании. Реально эти два вида ощущения дыхания исключают друг друга. Когда я думаю о своем дыхании, я не могу осознавать его.

Другим примером[14], также доступным любому, является следующий. Снова примите расслабленную позу и закройте глаза. Руки отдыхают на коленях (поза, которую можно видеть у знаменитых статуй сидящих фараонов в Абу‑Симбеле). После чего попытайтесь поднять одну руку на угол в 45°. Когда мы делаем это нормально, с открытыми глазами, наша нервная система дает сигнал соответствующим мышцам, и мы поднимаем руку. Мы делаем это сразу, видим результат; приказ выполнен, и мы теперь можем отдать приказ опустить руку в первоначальное положение. Ощутили ли мы движение руки? Вряд ли. Рука – это инструмент, и все это мало отличается от нажатия кнопки, которое привело бы в движение искусственную руку. Здесь важен результат, а не процесс. Если же, в отличие от обычного случая, мы хотим сконцентрироваться на ощущении движения, то мы должны попытаться забыть о конечной цели и двигать рукой настолько медленно, чтобы почувствовать, как она двигается – от легкого движения ладони из состояния покоя в момент, когда она отделяется от коленей, и дальше, дальше до тех пор, пока рука не достигнет примерно запланированной высоты, а затем опустить руку вниз, пока она не достигнет состояния покоя. Любой, кто проделает это несложное упражнение, заметит, что он ощущает движение руки, а не просто является свидетелем этого «движения». Он также поймет, что он настолько сосредоточен на осознании движения, что не думает или размышляет о нем; он может думать или размышлять до или после него, но во время процесса осознания мысли исключаются.

Тот же принцип заложен в «искусстве движения» (преподаваемом Катей Делаковой) и в китайской традиционной системе Тайцзы. (Последняя является особенно рекомендуемым упражнением, потому что сочетает элементы «сенсорного осознания» с состоянием концентрированной медитации[15]).

Такая же разница между осознанием и мышлением существует также в отношении осознания наших чувств и настроений. Если я осознаю чувство радости, любви, грусти, страха или ненависти, то это означает, что я просто чувствую, и это чувство не подавляется; это не означает, что я при этом думаю или рефлексирую по поводу своих чувств. Будет также правильным сказать по‑английски: «I am conscious» (я являюсь осознающим свои ощущения); здесь слово «осознавать» происходит от латинского корня con = c и scire = знать, то есть соучаствовать в знании своим «проснувшимся внутренним голосом». «Быть осознающим» содержит активную составляющую, подобно словосочетанию «ясно сознавать». Немецкий эквивалент Bewusstsein даже более выразителен; bewusstes Sein = быть осознающим. (До XVIII столетия в философской литературе использовалось «bewusst Sein».)

Итак, я рассмотрел осознание того, что не скрыто. Осознание того, что скрыто, это другой вид осознания, это то же, что осознать подсознательное (подавленное) или сделать осознанным то, что подавлено. Сразу отметим, что требуются активные усилия, чтобы неосознанное стало осознанным. Мы можем также назвать этот процесс раскрывающим или обнажающим осознанием.

Две самые далеко идущие, открывающие глаза теории начала последней фазы индустриального общества были созданы Марксом и Фрейдом[16]. Маркс показал движущие силы и конфликты в социально‑историческом процессе, Фрейд же сконцентрировался на критическом разоблачении внутренних конфликтов. Обе теории были направлены на освобождение человека, хотя концепция Маркса была более всесторонней и меньше привязана к своему времени, чем у Фрейда. Обе теории имели общую судьбу в том смысле, что они вскоре потеряли свое самое важное качество – критическую и потому освобождающую мысль и были превращены большинством своих «верных» последователей в идеологии, а их авторы – в идолов.

Мысль, что критический аспект теорий Фрейда и Маркса может рассматриваться как выражение одной и той же идеи в двух разных измерениях, имеет серьезное основание.

Ведь осознание имеет отношение не только к разрешению внутренних конфликтов, но и конфликтов в социальной сфере, которые сводятся на нет и гармонизируются идеологиями (усовершенствование общества). Так как человек является частью общества и не может восприниматься вне социальной структуры, его иллюзии относительно социальных реалий влияют на ясность его сознания и тем самым заодно мешают его освобождению от иллюзий относительно самого себя. Возможность видеть и – наравне с этим – слепота неразделимы. Критическая способность человеческой психики такова: считается, что можно ясно видеть внутри себя, но быть слепым относительно внешнего мира, и это то же самое, что сказать: свеча светит только в одном направлении, а не во все стороны. Свет свечи в данном случае означает способность разума к критическому, проницательному, вскрывающему суть вещей мышлению.

Здесь должны возникнуть два вопроса: существует ли освобождающий эффект осознания, и если да, то в чем он состоит? И более того: действительно ли осознание необходимо?

Нет никаких сомнений в том, что он существует. В истории есть множество примеров того, как человек сбрасывает цепи иллюзий, проникает к сути и тем самым к причинам явлений. Я имею в виду не только «великих», но и множество обычных людей, которые иногда по неизвестным причинам отбрасывали иллюзии, застилающие им глаза, и начинали видеть. Подробней об этом будет сказано ниже при обсуждении психоанализа.

Один из ответов на вопрос, почему он существует, по‑видимому, содержится в следующем рассуждении. Сила позиции человека в мире зависит от степени адекватности его восприятия реальности. Чем менее он адекватен, чем сильнее дезориентирован, тем сильнее неуверен в себе и поэтому нуждается в идолах, чтобы на них положиться и тем самым обрести уверенность. Чем же он более адекватен, тем крепче может стоять на своих собственных ногах и имеет опору внутри себя. Человек подобен Антею, который получал энергию от Матери‑Земли и которого можно убить, только продержав достаточно долго в воздухе.

На вопрос, должен ли человек сбросить пелену с глаз, ответить сложнее. Нельзя не согласиться, что свежий взгляд на скрытые конфликты способствует их конструктивному решению и, следовательно, большему благополучию. Это то, что ожидал Маркс, надеясь, что рабочий класс осознает свое собственное положение и избавится от иллюзий и построит общество, в котором иллюзии будут не нужны (и это можно было сделать, так как созрели исторические условия). Фрейд тоже верил, что понимание скрытых конфликтов между сознательным и бессознательным приведет к излечению от неврозов.

А если конфликт нельзя разрешить? Не лучше ли человеку жить с иллюзиями, чем с болезненной правдой, которая не помогает ему освободиться в реальной жизни? Если, как полагали Маркс и Фрейд, религиозные учения иллюзорны, то необходимы ли они вообще для выживания человека? Что с ним произойдет, если он отбросит эти иллюзии и не испытает ничего, кроме отчаяния, не увидев шансов на создание более гуманного общественного строя и повышение личного благосостояния? Или если садист, одержимый человек познал корни своих страданий, но в силу многих возможных причин осознал также и то, что он не может измениться, не лучше ли было ему оставаться слепым и продолжать верить в прежний порядок вещей?

Кто осмелится ответить на эти вопросы? На первый взгляд кажется, что желание не доставлять никому ненужные страдания должно быть достаточным доводом в пользу нежелания освобождения человека от его иллюзий. Все же я не могу отделаться от ряда опасений по поводу такого ответа. Разве это не похоже на вопрос, нужно ли говорить пациенту правду о смертельной болезни? Не лишает ли его это последней возможности посмотреть в лицо своей судьбе, собрать все свои внутренние силы, которые он еще не мобилизовал, и подняться над страхом к спокойствию и силе? Этот последний вопрос часто обсуждался. Мне кажется, что даже самые заинтересованные читатели откажутся безапелляционно предпочесть предпочесть то или иное решение; они согласятся, что выбор зависит от личности умирающего и что решение может быть принято только после попытки оценить внутреннюю реальную и потенциальную силу этого человека и понять его глубинные, часто невыраженные желания. Мне кажется бесчеловечным навязывать ему правду, основываясь на категорическом убеждении, что это обязательно «лучше для него».

Поделиться:





©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...