Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Часть 1. История жизни Моисеевой




Святитель Григорий Нисский.

О жизни Моисея – Законодателя, или о совершенстве добродетели

Оглавление

Вступление. 1

Часть 1. История жизни Моисеевой. 2

Часть 2. Взгляд на жизнь Моисееву. 9

 

Вступление

 

Что испытывают на себе охотники смотреть на конские ристалища; о ком из состязающихся в скорости бега заботятся они, хотя бы у того не было ни малого недостатка в усердии ускорить бег, из заботливости однако же об его победе подают ему голос с верху, следя за ним глазами по всему поприщу, и увеличивают (по их мнению) стремительность ездока, крича в тоже время на коней, протягивая к ним руки и махая ими: а все это делают не потому, что сим действительно способствуют победе, но чтобы из благорасположения к состязающимся в жару усердия и голосом и телодвижениями выразить свою заботливость: подобное нечто, кажется, делаю и я с тобою, дражайший для меня из друзей и братьев, потому что, когда ты прекрасно подвизаешься в божественном течении на поприще добродетели, частыми и легкими скачками стремишься достигнуть «почести вышнего звания» (Флп. 3,14), и голос подаю тебе, и побуждаю тебя поспешать, и прошу заботливо усилить скорость. Делаю же, не каким либо неразумным усердием движимый к этому, но, как возлюбленному чаду, желая доставить тебе удовольствие.

Поскольку письмо, недавно тобою присланное, сообщило мне это прошение, чтобы дали мы тебе какое либо правило для совершенной жизни; то признал я приличным удовлетворить сему. Хотя иное в сказанном не будет, может быть, и сколько-нибудь для тебя полезным; однако же не останется, конечно, бесполезным то самое, что послужу для тебя примером благопокорности. Если мы, поставленные заменять собою отцов для стольких душ, признаем приличным для этих седин принять приказ целомудрствующем юности; то тем паче естественно в тебе преимуществовать преспеянию в благопокорности, когда юность твоя под руководством нашим обучается добровольному послушанию.

И о сем довольно. Время уже приступить к предположенному, призвав Бога быть наставником в слове.

Просил ты меня, любезная глава, описать тебе, какая жизнь совершенна, — просил, имея в виду, конечно, познать, каким образом, если в слове найдено будет искомое, указанные черты совершенства прилагать к собственной своей жизни. А я равно не силен в том и другом, и утверждаю, что, как объять умом совершенство, так и показать в жизни, что мог бы постигнуть ум, — выше моих сил. А, может быть, не я один, но и многие из великих н преимуществующих в добродетели сознаются, что подобное дело и для них недоступно. Но чтобы не подать мысли, будто бы, говоря словами Псалмопевца, «там убоятся они страха, (где нет страха)» (Пс. 13,5); яснее представлю тебе свою мысль.

Совершенство во всем другом, что измеряется чувством, ограничивается какими-либо известными пределами, например относительно к количеству, будет ли это чем непрерывным и раздельным. Ибо всякая мера количества обемлется своими какими либо пределами, и кто видит лакоть, или число десять, тот знает, чем начинается, и чем кончается, то, в чем должно заключаться совершенство. О добродетели же познаем мы от Апостола, что у нее один предел совершенства — не иметь самого предела. Ибо сам, сильный и высокий разумом, божественный Апостол, в течении своем поприщем добродетели, никогда не останавливался, «простираясь вперед» (Флп. 3,13), потому что не безопасна ему была остановка в сем течении. Почему же? Потому что всякое добро по природе своей не имеет предела; ограничивается же приближением к противоположному; например: жизнь — к смерти, свет — ко тьме. И вообще всякое добро оканчивается всем тем, что представляем себе противоположным добру. Как конец жизни есть начало смерти; так и остановка в течении поприщем добродетели делается началом течения по пути порока. Посему не лжет наше слово, утверждая, что в добродетели достижение совершенства невозможно.

По крайней мере, им доказано, что заключающееся в пределах еще не добродетель. Поскольку же сказал я, что и ведущим добродетельную жизнь невозможно достигнуть совершенства; то слово о сем объяснено будет так. Первоначально и в собственном смысле добро, что естеством своим имеет благость: это Само Божество, которое, чем умопредставляется по естеству, то действительно и есть, тем и именуется. Посему, так как доказано, что нет иного предела добродетели, кроме порока: а Божество не допускает противоположного: то следует, что естество Божие неограниченно и беспредельно. Но идущий путем истинной добродетели не иного чего причастен, как Самого Бога; потому что Он есть всесовершенная добродетель. Итак, поскольку знающим то, что по естеству прекрасно, непременно вожделенно причастие сего; а оно не имеет предела: то по необходимости вожделение причащающегося, простираясь в беспредельность, не имеет остановки. Поэтому всеконечно нет средств достичь совершенного; потому что совершенство, по сказанному, не обемлется пределами, у добродетели же один предел — беспредельность. Как же кому дойти до искомого предела, не находя самого предела?

Впрочем, потому что, как доказало слово, искомое вовсе не достижимо, не должно нерадеть о заповеди Господней, которая говорит: «будьте совершены, как совершен Отец ваш небесный» (Мф. 5,48) В том, что прекрасно по естеству, хотя и не возможно улучить все, для имеющих ум великая выгода не остаться не улучившим и части. Посему должно прилагать все тщание о том, чтобы не вовсе лишиться возможного совершенства, но столько приобрести оного, сколько успеем узнать искомое. Ибо, может быть, иметь у себя прекрасное для того, чтобы всегда желать, приобрести его еще больше, — есть уже совершенство человеческой природы.

Прекрасным мне кажется делом, советником в этом употребить Писание. Ибо негде в пророчестве Исаии говорит Божий глас: «посмотрите на Авраама отца вашего, и на Сарру родившую вас» (Ис. 51,2). Конечно же повеление такое дает слово блуждающим вне пути добродетели, чтобы, как на море унесенные с прямого пути, ведущего к пристани, исправляют ошибочное свое направление по усмотренному знаку, увидев поднимающийся с высокого места вверх пламенник, или открывшуюся вершину какой-либо горной высоты; подобно сему примером Сарры и Авраама направили снова путь свой в пристань Божией воли те, которые блуждают по житейскому морю с утратившим кормило умом. Поскольку человеческое естество делится на мужеский пол и женский, и обоим равно предоставлено во власть избрание пути к добродетели и к пороку: то каждому отделу Божиим словом указан поэтому соответственный образец добродетели, чтобы те и другие, взирая на сродное им: мужи на Авраама, а другая часть на Сарру, оба пола по свойственным им образцам направлялись к жизни добродетельной. Посему, может быть, достаточно для нас будет памяти одного какого либо мужа, благоискусного по жизни, чтобы послужить пламенником и показать, как можно в отверстую пристань добродетели ввести душу, не дав ей испытать невзгод среди обуреваний житейских и потерпеть крушение в пучине порока от непрерывного треволнения страстей. Для того-то, вероятно, и представляется историею во всей точности образ жизни высоких мужей, чтобы подражанием их преспеяниям последующая наша жизнь была направлена к добру.

Итак что же, спросит иной, если я не Халдей, как упоминается об Аврааме, и не воспитанник дочери царя египетского, как говорится в Писании о Моисее, и вообще в подобном сему по жизни не имею ничего сходного с кем либо из древних; то как же поставлю себя в один ряд с одним из них, не имея и возможности в своих занятиях подражать человеку, столько от меня отдаленному? На сие скажем вопрошающему: быть Халдеем не признаем пороком, или добродетелью; не жизнью в Египте, не пребыванием в Вавилоне человек делается далеким от жизни добродетельной. А также не «во Иудеи» только бывает «ведом Бог» достойным, и не «Сион» один, как можно подумать с первого взгляда, есть Божие «жилище» (Пс. 75,1.2). Напротив того нам потребны некое более тонкое разумение и более острый взор, чтобы усмотреть из истории, от каких Халдеев или Египтян держа себя вдали, и от какого Вавилонского освободившись плена, взойдем на высоту блаженной жизни.

Посему образцом жизни для нас пусть будет в сем слове представлены Моисей, которого жизнь изобразив сперва кратко, как познали ее из Божественного Писания, потом поищем приличного истории смысла к извлечению правил добродетели, чтобы по ним познать совершенную жизнь, какая доступна людям.

 

Часть 1. История жизни Моисеевой

 

Итак повествуется, что Моисей родился, когда закон мучителя запрещал оставаться в живых рождающимся мужеского пола младенцам: но он приятностью своего лица предупредил всякое требовавшееся временем пожертвование, и родителей, еще в пеленах увидевших его лета (Исх. 2,2), побудил к тому, что не поспешили такого младенца предать смерти, и даже, когда превозмогла угроза мучителя, не просто ввергли в воды Нила, но положив в некий ковчег, по пазам помазанный клеем и смолою, потом уже предали потоку (сие рассказано тщательно написавшими о нем историю). Поскольку же ковчегом правила Божия некая сила, то он устремлен к возвышающемуся на стороне берегу, и в этом месте беспрепятственно прибит к нему стремлением волн. А как на луга того берега, куда был принесен ковчег, пришла царская дочь; то Моисей, издав младенческий вопль в ковчеге, делается находкою царевны. Когда посмотрела на него царевна, и увидела красоту младенца, немедленно привлек он благорасположение царевны, и взят ею вместо сына. Но оказав естественное отвращение к иноплеменному сосцу, по примышлению одной из близких по роду, был вскормлен матернею грудью. А вышедши уже из детского возраста, питался царскою пищею, и обучен был внешним наукам, что почиталось славным у внешних, не решился же пользоваться тем долее, и признавать матерью эту вымышленную, у которой был он вместо сына, но пожелал возвратиться опять к родной своей матери и жить среди соплеменников.

У одного еврея завязалась борьба с Египтянином, Моисей стоит за своего, и умерщвляет иноплеменника. Потом, схватываются друг с другом два какие-то еврея, Моисей пытается усмирить в них этот враждебный дух; подает совет вести себя, как братьям, и посредником в ссорах делать не раздражительность, а природу. Но отвергнутый тем, у кого в виду была только обида, Моисей бесчестие сие обратил в повод к большему любомудрию; и удалившись от пребывания в многолюдном обществе, избрал после этого уединенную жизнь, вступив в связи с одним из иноплеменников — мужем прозирающим в лучшее, осмотрительным в суждении о людских нравах и жизни, и который из одного поступка, разумею дело с пастухами, усмотрел добродетель юного, а именно, что стал за правду, имея в виду не свою пользу, но признавая самую правду по собственной ее природе достойною уважения, наказал неправду пастухов, ничем не провинившихся пред ним. И сей-то иноплеменник, подивившись Моисею, и добродетель его при видимой бедности признав более уважительною, нежели многоценное богатство, отдает ему в супружество дочь, и предоставляет его произволу вести, какую угодно, жизнь. И ему, уединенно в пустыне занятому попечением об овцах, нравилась эта на горах уединенная, свободная от всякого торжищного шума, жизнь.

Довольно проведено времени в таком роде жизни, говорит история, и было Моисею страшное богоявление: в самый полдень облистал его взоры другой свет паче света солнечного. Изумленный необычайностью зрелища, Моисей обращает взор к горе, и видит куст, в котором горел пламень огненный, а ветви куста, как под росою, зеленели во пламени; и Моисей сам себе изрекает сии слова: «пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает» (Исх. 3,3). Сказав же сие, не одними уже очами восприемлет чудный свет; но, что всего необычайнее, и слух его озаряется лучами сего света. Уделившаяся обоим чувствам благодать света, взоры озаряет блистаниями лучей, а слух просвещает чистыми догматами. Обремененному мертвыми кожами своей обуви Моисею глас оного света воспрещает подходить к горе, позволяет же «сними обувь твою с ног твоих», потом уже касаться оной земли, осияваемой Божественным светом (Исх. 3,5).

При этом (ибо не надобно, думаю, слишком много останавливаться словом на простой истории сего мужа, как бы достигалось уже тем предположенное), — Моисей, укрепленный виденным богоявлением, получает повеление избавить соплеменников от египетского рабства. И чтобы более ему познать сообщаемую свыше силу, по Божию повелению, делает опыт над тем, что у него в руках. Опыт же был следующий: жезл, падши из руки, одушевляется, делается живым существом (и это живое существо был змий), но взятый в руку опять, становится тем, чем был до превращения в зверя. И поверхность руки, сперва вложенной в недро, превращается в нечто подобное белизною снегу, а когда снова вложена была в недро, возвращает себе естественный свой вид.

Идет Моисей в Египет, ведет с собою супругу иноплеменницу и рожденных ею детей, — и когда, как повествуется, «встретил его Господь» (Исх. 4,24), приводящий в страх угрозою смерти, жена умилостивляет его сыновнею «кровью обрезания»; тогда происходит встреча с Аароном, который Богом также побужден был идти «во сретенье» (27). Потом оба они живущий в Египте народ созывают в общее собрание, и тем, которые злострадали, утружденные работами, возвещают освобождение от рабства, и самому мучителю изрекается о сем слово. При сем негодование мучителя, и на приставников, надзирающих за работами, и на самих Израильтян, делается большим прежнего; урок плинфоделания увеличен, насылается еще более затрудняющий приказ не над брением только не видеть себе покоя, но изнурять себя собиранием плев и «соломы» (Исх. 5,12). Фараон (так было имя мучителю египетскому) тем знамениям, какие Моисей совершал Божьею силою, предприемлет ухищренно противопоставить чародеяния волхвов: и когда Моисей в глазах Египтян снова превратил жезл свой в зверя, чародейство думало совершить равное чудо и над жезлами волхвов. Сие ухищрение обличено тем, что совершилось; змий, из превращенного Моисеева жезла, пожрал посохи у волхвов, то есть, их змиев: и тем показал, что жезлы волхвов не имели никакой, ни оборонительной, ни даже жизненной силы, кроме одного вида, какой ухищренное чародейство показывало глазам легко обольщаемых.

Тогда Моисей, видя, что единомысленно с предводителем злобы все ему подвластное, наносит общий удар всему египетскому народу, никого не иземля из числа испытывающих бедствие. А с ним к таковому нападению на Египтян, как подвластное какое воинство, подвиглись самые стихии существ, видимые во вселенной: и земля, и огонь, и воздух, и вода, по произволению людей изменяя свои действенные силы. Ибо одною и тою же силою, в одно и тоже время, и в одном и том же месте наказываемо было бесчиние, а не страждущим оставалось свободное от греха. Тогда все водное естество в Египте, по повелению Моисея, обратилось в кровь, так что и рыбы от сего преложения воды в плотскую дебелость подверглись порче: для одних только почерпающих Евреев кровь была водою; почему и чародейству открылась возможность воде, находимой ими у Евреев, ухищренно придавать кровавый вид. А также, когда пресмыкающиеся жабы наполнили Египет (нарождение их объясняемое не по какой-либо естественной последовательности не простерлось бы до толикого множества, напротив того самое повеление составиться жабам обновляло сию появившуюся тогда породу живых тварей); все египетское терпело вред, утесняемое в жилищах этими пресмыкающимися, а жизнь Евреев была свободна от сей неприятности. Так и воздух, ночь и день, ничем не различался для Египтян, пребывающих в одинаковом мраке; а у Евреев в этом не было никакой перемены против обыкновенного. Таким же образом и все иное: град, огонь, струпы, скнипы, песьи мухи, туча саранчи, — на Египтян каждое сие бедствие действовало по обыкновению; а Евреи по слухам и рассказам знали о страдании обитающих с ними, сами не испытывая никакого приражения к себе подобных зол. Потом гибель первородных производит еще более точное различие между Евреем и Египтянином, — Египтяне обливаются слезами при утрате им любезнейших, а Евреи пребывают в совершенном безмолвии и в безопасности; — им обезопашено спасение излиянием крови во всяком входе, когда «на обоих косяках» и на сопряженной с ними «перекладине» сделаны были знамения кровью (Исх. 12,7).

При сем, когда Египтяне поражены были несчастием, постигшим первородных, и каждый свое, и все общее оплакивали горе, Моисей распоряжается исшествием Израильтян, предуготовив их к тому повелением, унести с собою под видом займа испрошенное богатство Египтян. Совершен трехдневный путь вне Египта, говорит еще история, и тяжело стало царю египетскому, что Израиль уже не в рабстве; и вооружив всех подданных, с конною силою гонится он за народом Божиим. Израильтяне, увидев снаряженных коней и множество оружия, как неискусные в войне и не приготовленные к таким чудным для них делам, немедленно поражаются страхом, и восстают на Моисея. Тогда-то, что всего удивительнее, как сказует история о Моисее, делясь на двое в своей деятельности, он голосом и словом ободряет Израильтян, и повелевает пребывать им в доброй надежде, а внутренне умом приносить Богу моление за приведенных в ужас. II путеводится свыше данным советом, как избежать опасности; Сам Бог (как говорит история) внимает его безмолвному воплю (Исх. 14,15).

По Божией силе народом предводительствовало облако, не по общему закону естества образовавшееся (ибо не из паров каких или курений был состав его в воздухе, сгущаемом парами по причине туманного их сложения, сгнетаемого или сжигаемого в себя самого ветрами); напротив того это облако, по свидетельству Писания, как нечто высшее человеческого понятия и его превосходящее, такое было чудо, что освещаемое палящими лучами солнца служило народу стеною, оттеняя что было над ним и тонкою росою увлаживая знойный воздух, а ночью обращалось в огонь, с вечера до утра собственным своим светом озаряя Израильтян. На сие-то облако взирал и сам Моисей, и народ научал следовать за его появлением.

Когда пришли к Чермному морю, куда привело предводившее в шествии облако: народ окружен был сзади целым войском египетским; Израильтянам не оставалось никакого средства и некуда было бежать от беды, потому что захваченным в средине угрожали и враги и вода; тогда-то, подвигнутый Божьею силою, Моисей совершил то, что всего невероятнее. Приблизясь берегом к воде, поражает он море жезлом, и оно делится от удара. И как обыкновенно бывает со стеклом, если в какой части сделается сверху трещина, то по прямой черте идет она и до другого края: так и по всему морю, как скоро с одного края разделилось оно под жезлом, и до противоположного берега продолжалось расторжение волн. Моисей по мере того, как делилось море, сходя в глубине со всем народом ниже вод, с немокренным, как бы от солнечных лучей осушаемым, телом, пеший по сухому дну моря проходит бездну, не боится этого внезапного остенения из волн, когда здесь и там с обеих сторон морская вода отвердевает на подобие стены. Когда же и Фараон с Египтянами вторгся в море, по этому новопроложенному в водах пути опять сливается вода с водою, и по взаимном соединении разделенных частей моря в прежний вид, воды принимают одну непрерывную поверхность. Израильтяне отдохнули уже на краю берега от длинного и усильного шествия по морю, когда воспели победную песнь Богу, воздвигшему тогда для них бескровный победный памятник, по истреблении под водою всего египетского воинства и даже с конями, с оружием и с колесницами.

Потом Моисей простирается вперед, и совершив трехдневный безводный путь, приходит в затруднение, не имея, чем утолить жажду ополчения. Было какое-то озеро, при котором расположились они станом, но вода в нем морская, лучше же сказать, и морскую превосходила она горечью. Итак, когда стоя при воде сгорали жаждою воды, Моисей, по данному свыше совету, близ этого места нашедши некое дерево, ввергает его в воду. И вода немедленно делается годною к питью; дерево своею силою претворяет свойство воды из горечи в сладость. Поскольку же облако пошло вперед: то пошли и они путеводимые его движением, как и всегда делали это, прекращая шествие, где остановившееся облако давало знак к отдохновению, и опять отправляясь в путь, когда облако предваряло их в шествии. Следуя сему путеводителю, достигают места изобильного годною для питья водою, в избытке омываемого двенадцатью источниками. Было тут семьдесят Финиковых дерев, которых и при малом числе достаточно было, чтобы чрезвычайною их красотою и величиною произвести великое удивление в зрителях. И отсюда также путеводное облако, воздвигнув ополчение, ведет его в другое место. А это была какая-то пустыня на сухом, ничем не покрытом песке, в стране не орошаемой никакою водною влагой: и там опять, когда народ стала томить жажда, некий камень, ударенный Моисеевым жезлом в его вершину, издает сладкую и годную для питья воду в обилии, превышающем потребность многочисленного народа.

Вот оскудел запас снедей, какой заготовили Израильтяне на путь, выходя из Египта, народ стал мучиться голодом; тогда происходит чудо всех чудес невероятнейшее: не из земли, по общему закону, является им пища, но источается свыше с неба на подобие росы. К утру разливалась у них роса, и эта роса для собирающих делалась пищею; потому что разлитое не водяная была капля, как обыкновенно в росе; но вместо капель падали какие-то, как бы ледяные, округленные куски, по виду походившие на кориандровые семена (по выговору поселян: колиандровы), но вкус их уподоблялся сладости меда. В этом чуде усматривалось вместе и другое, — все выходившие для сбора, в разных, как вероятно, возрастах и при разных силах, приносили один другого не меньше по разности сил, напротив того собираемое соразмерялось с потребностью каждого, так что и сильнейший не имел у себя избытка, и у менее сильного не оказывалось недостатка. Опять и при этом история говорит еще о другом чуде, — и именно: каждый, принеся на день, ничего не откладывал до следующего дня; у спрятавшего же, по какой-то бережливости, часть пищи от настоящего дня к следующему, отложенное делалось негодным в пищу, претворяясь в червей. Но есть и другое нечто необычайное в истории об этой пище. Поскольку один из дней седмицы, по какому-то таинственному закону, почтен был бездействием, то в день предшествующий оному, и пищи выпадало с прежними днями в равной мере, и усердие собирающих бывало одинаковое, но собранного оказывалось вдвое против обычной меры, так что не было предлога, по необходимости в пище, нарушать закон о бездействии. И в этом еще более выказывалась Божия сила тем, что излишек, в другие дни делавшийся негодным к употреблению, в один пяток, день пред субботою (так было имя дню бездействия), будучи сбережен, оставался не повредившимся так, что оставшееся оказывалось свежим, как бы выпадшее в тот же день.

Потом у Израильтян начинается война с неким иноплеменным народом (Писание восставших тогда на них именует Амаликитянами). И в сие-то время народ израильский в первый раз вооружается, чтобы стать в боевой порядок, впрочем не все, составив одно воинство, но избранные по доблести подвиглись в битву, да и из них самые отборные вступили в сражение, на котором Моисей показал опять новый способ военачальства; потому что войско против Амаликитян вывел тогда Иисус, бывший после Моисея вождем народа, а Моисей вне поля сражения на одном видном издали холме возводит взор к небу, по обе же его стороны стоят два близких ему человека. Тогда-то, как узнаем из истории, совершилось такое чудо: «и когда Моисей поднимал руки свои к небу, подвластные ему усиливались против врагов, когда же опускал, войско его уступало стремительности иноплеменников» (Исх. 17,11). Заметив это, предстоящие Моисею, подошедши к нему с обеих сторон, поддерживали руки его, по какой-то сокровенной причине делавшиеся тяжелыми и неудободвижными. Поскольку же не было у них столько сил, чтобы поддерживать Моисея в прямом положении; то седалище его подперли камнем, и таким образом сделали, что у Моисея, при их помощи, руки воздвигнуты были к небу: и иноплеменники решительно побеждены Израильтянами.

Но как на том же месте оставалось облако, предводительствовавшее народом в путешествии: то по всей необходимости народу надлежало не трогаться с места, потому что некому было предводительствовать при переходе в другое место. Так без всяких усилий были у них удобства к жизни: свыше воздух дождил им готовый хлеб, а в низу камень доставлял питие, и облако избавляло от неприятности воздушных перемен, днем служило ограждением от зноя, а ночью рассевало мрак, осиявая какими-то огневидными лучами; беспечально было для них это пребывание в пустыне при подошве горы, где раскинут был стан. Здесь-то Моисей наставлял Израильтян какому-то неизреченному таинству; сама же сила Божия превосходящими слово чудесами тайноводствовала и весь народ и самого вождя. А тайноводство сие совершилось сим образом.

Наперед сказано народу быть далеким от всяких других осквернений, какие примечаются по телу и по душе, и очистить себя некими кроплениями, даже определенное некое число дней воздерживаться от самого брака, чтобы сподобляющийся таинству, омывшись от всего страстного и телесного, приступил к горе чистым от страсти. Имя горе сей было Синай. И восхождение на нее в это время дозволено было одним существам словесным, и из них одному мужескому полу, и притом очистившимся от всякой скверны. Употреблены же всякая осторожность и предусмотрительность, чтобы ни одно бессловесное не всходило на гору. А если бы случилось как это, было повелено народу побивать камнями все, что ни появилось бы на горе из естества бессловесного. Потом разлитый в воздухе свет вместо чистой прозрачности начал очерняться мглою, так что гора, вокруг объятая мраком, стала невидима. Появлявшийся из мрака огонь делал видение для зрителей страшным, объем горы представлялся со всех сторон поглощенным, и все видимое, в след за промелькнувшим огнем, покрывалось дымом. Моисей же ведет народ к восхождению, и сам, несмело взирая на видимое, но изумевая душою от боязни, содрогаясь телом от страха: так что не скрывает пред Израильтянами душевного страдания, но признается пред ними, сколько поражен видимым, и трепещет телом. Ибо видимое было таково, что не посредством только глаз приводило душу в ужас, но и посредством слуха сообщало ей страшное, все дольнее сокрушал поразительный свыше глас, которого и первое приражение было тягостно и невыносимо всякому слуху: он уподоблялся звуку труб, но грозною и поразительною звучностью превосходил всякий подобный образец; с продолжением же времени глас делался еще страшнее, потому что звук его непрестанно усиливался, и становился еще более поразительным. Да и глас сей был членораздельный, Божьею силою, без способствующих выговору орудий, самый воздух членораздельно образовал в себе слово. И слово сие непросто было членораздельное; но узаконивало Божественные повеления. И продолжающийся глас возрастая усиливался, труба звучала громче себя самой, предшествующие звуки превосходя всегда последующими.

Весь народ не имел столько сил, чтобы выносить видимое и слышимое; и потому общее всеми приносится прошение Моисею, чтобы он стал посредником закона, и народ не отказывается, как Божию велению, верить всему, что ни возвестит Моисей по научению свыше. Посему снова все сходят к подошве горы, оставлен один Моисей, показавший в себе противное, или то, чем был он действительно. Ибо когда все, сообща участвуя в деле, предаются паче страху, Моисей, оставшись один, поступает смелее окружавших его. Почему и из этого делается явным, что не собственною его немощью был тот страх, который объял его в начале, но потерпел он это по сочувствию с пораженными страхом. Посему когда, как некое бремя, сложив с себя боязнь народа, пришел он в себя; тогда осмеливается вступить и в самый мрак, и пребывает внутри незримого, став уже невидимым для взирающих на него (ибо, проникнув в неисповедность Божественного тайноводства, там, и сам уже незримый, сопребывает с Незримым). А тем, что сделано им, научает он, как думаю, что намеревающемуся быть в единении с Богом, должно выйти из всего видимого, напрягая разумение свое к Незримому и Непостижимому, как бы к какой вершине горы, уверовать, что Божество — там, куда не восходит понятие. В сем-то состоянии Моисей приемлет заповеди Божии. И они были — учение добродетели, сущность которого — благочестие, усвоение самых приличных представлений об Естестве Божием, о том, сколько Оно превыше всякого доступного разуму понятия и образца, не уподобляясь ничему познаваемому. Ибо Писание в представлениях о Боге повелевает не иметь в виду ничего умопостигаемого, и Естества всего превышающего не уподоблять чему- либо познаваемому рассудком, но веровать, что Оно есть, — а что Оно такое, или сколь велико, или откуда, или каким образом, оставлять без изыскания, как непостижимое.

Но Писание, преподавая учение о общих и частных законах, присовокупляет и то, сколько есть нравственных преспеяний. Вообще закон запрещает всякую неправду, обязывая иметь любовь к соплеменнику, а по утверждении сего, непременно требует по порядку за тем следующего: не делать никакого зла ближнему. В законах же подробных предписывается почтение родителям и излагается перечень запрещаемых погрешностей. И как бы по предочищении ума сими законами, возводится Моисей к совершеннейшему тайноводству в мгновенном ему Божьею силою предуказании некоей скинии.

А скиния была храм, имеющий красоту в неизъяснимом некоем разнообразии. Тут были преддверия, столпы, завесы, трапеза, светильник, алтарь кадильный, жертвенник, очистилище, внутренность святилища сокровенная и недоступная. Красоту и расположение всего этого, чтобы чудо сие не утратилось из памяти, и могло быть показано дольним, повелевается Моисею не одному только писанию предать сие, но вещественным устроением сделать подобие невещественного оного создания, взяв для сего наиболее блистательные и видные вещества из находимых на земле. Из них всего более было золота, которым вокруг облиты были столпы. С золотом вместе употреблено и серебро, украшавшее собою верхи и основания столпов чтобы, как думаю, более блистало золото среди отличающегося цветом на обоих концах. А в ином почтено полезным и вещество меди: оно служило надглавьем и основанием серебряных столпов. Завеса же и покровы, чем были обтянуты бока храма и верх над столпами, — все приготовлено было прилично ткацким искусством из вещества, пригодного для каждого дела. У одних из тканей цвет был синева, багряница, огнезрачность червленой красоты, белизна виссона, — этот самородный и безыскусственный вид. На самое тканье взяты для иного лен, а для иного волосы; по местам же для красоты строения употреблены красные кожи. И это Моисей, по сошествии с горы, устроил при содействии других, по представленному ему образцу здания.

Тогда же, пребывая в оном нерукотворенном храме, получает Моисей закон об иерее, вступающем во святилище, каким убранством надлежит ему отличаться; и Писание излагает в подробности законы о внутреннем и наружном облачении. Началом облачения в одежды служит не сокрытое что либо, но видимое, ризы верхние, испещренные разными цветами, именно теми же, с какими устроена была завеса, но преимуществующие пред завесою золотою прядью. Сии верхние ризы по обеим сторонам соединялись застежками, а это были изумруды, обделанные кругом в золото. Естественною красою этих камней служил блеск, издававший от себя какие-то зеленоватые лучи, а искусственною была чудная резьба. И красу эту составляла не художественная насечка черт для изображения каких либо идолов; но имена патриархов, начертанные на двух камнях, по шести на каждом. К ним привешены были спереди щитки и витые верви, сплетенные между собою одна поперек другой с правильной расстановкой, на подобие сетки, опускались с верху от застежки по обе стороны щитков, чтобы, как думаю, более заметною казалась красота плетенья, просвечиваемого тем, что под ним. На груди иерея выдавалось то золотое украшение, в котором вделано было несколько, по числу патриархов, разных родов камней, расположенных в четыре ряда, и в каждом ряду по три; камни сии сделанными на них начертаниями показывали соименных коленам патриархов. Под верхними ризами была риза внутренняя (Исх. 28,31), от выи доходившая до края ног, благолепно украшенная привесками бахромы. А внизу подол красиво был убран, не только испещренною тканью, но и золотыми привесками; и это были золотые звонки и пуговицы, рядами расположенные на подоле. Была также головная повязка вся из синевы, а спереди на челе дощечка из чистого золота с начертанными на ней какими-то таинственными письменами. Были и пояс, стягивающий просторное облачение, и убранство сокровенных одежд, наконец все, что под видом облачения, загадочно научало священнической добродетели.

Когда же Моисей, объятый оным невидимым мраком, по неизреченному Божию наставлению, изучил таковые вещи с приращением таинственных познаний, стал выше себя самого; тогда, опять изшедши из мрака, сходит к соплеменникам сообщить им о чудесах, открытых ему при богоявлении, предложить законы, соорудить народу храм и установить священство по образу, показанному ему на горе. Нес он в руке и священные скрижали, которые были Божиим обретением и даром, ни в каком предварительном содействии не имев нужды к своему происхождению; напротив того каждая из скрижалей, и вещество ее, и начертание на ней, равно были делом Божиим. Впрочем народ не допустил до себя дара прежде нежели предстал законодатель, необузданно предавшись идолослужению. Немало прошло времени, пока Моисей в собеседовании с Богом занят был Божественным оным тайноводством; в продолжение сорока дней и стольких же ночей, под покровом мрака причащался он присносущной оной жизни, был даже вне естества, потому что в это время не имел нужды в пище для тела. Тогда-то народ, подобно ребенку, оставшемуся не под надзором пестуна, несмысленными стремлениями вовлекается в бесчиние, и восстав на Аарона, приводит священника в необходимость, предводить ими в идолослужении. Идол сделан из золотого вещества (и идолом был телец); народ восхищался своим нечестием, но Моисей, подходивший к ним, сокрушает скрижали, которые нес от Бога, чтобы Израильтяне, лишившись богоприемлемого дара, понесли достойное за свой проступок наказание. Потом, руками левитов очистив скверну кровью соплеменников, а гневом своим на согрешивших умилостивив Божество, уничтожив же идола, наконец по сорокадневном пребывании на горе, снова приносит скрижали, на которых Писание произведено Божией силой, тогда как вещество их обделано Моисеевою рукою. Приносит их снова, в продолжение такого числа дней превзошедши самое естество, и соблюдши иной некий образ жизни, а не тот, какой узаконен для нас, не принимав внутрь тела своего ничего такого, что оскудение естества нашего подкрепляет пищею.

И после сего сооружает скинию, дает законные предписания, устанавливает священство, по преподанному ему Богом. И когда, по Божию указанию, уготовил вещественным построением все это: скинию, преддверия, и что внутри скинии, алтарь кадильный, жертвенник, светильник, завесы, очистилище во святилище, священнические украшения, миро, различные жертвоприношения, очистительные, благодарственные, спасительные в бедах, умилостивительные в прегрешениях, — когда все это Моисей должным образом привел в порядок; тогда в близких к нему возбуждает зависть, — этот недуг, сродный природе человеческой; так что и Аарон, почтенный саном священства, и сестра его Мариам, какою то свойственною женщинам ревностью подвигнутая к той чести, какой удостоен от Бога Моисей, высказывают нечто такое, чем раздражено Божество, и потому наказало прегрешения. Здесь Моисей еще более достоин удивления за свое незлобие, потому что Бог наказывает неразумную женскую зависть, а он, успев в том, что естество превозмогло в нем и самый гнев, умилостивляет к сестре Бога.

И народ предался опять бесчинию, к преступлению же привела неумеренность в наслаждениях чрева: Изра<

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...