Главная | Обратная связь
МегаЛекции

Экскурс: была ли свобода в СССР. Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru




У Иосифа Бродского есть стихотворение, где дается своеобразное поэтическое

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



определение понятия свободы:

...С красавицей налаживая связь, вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года,
лететь в такси, разбрызгивая грязь, с бутылкой в сетке — вот она, свобода!

Если попробовать вставить это определение в контекст философских дискуссий о
свободе, скорее всего, ничего не выйдет. Не выйдет потому, что философская дискуссия,
как правило, ограничивается понятием политической свободы. Политическая же свобода
— это не что иное, как возможность реализовывать в рамках соответствующих
общественных институтов социально значимые взгляды и подходы. С такой свободой это
поэтическое определение не имеет ничего общего.

Нам представляется, что понятие свободы должно быть освобождено от
абсолютизации сферы политического. Освобождение свободы от политики, или, лучше
сказать, разведение политической свободы и свободы как таковой, должно:

■ способствовать переоценке ситуации со свободой в обществах, уже привычно
понимаемых как несвободные;

■ помочь понять, как возможно полноценное человеческое существование в
обществах, которые видятся и представляются обществами тотального угнетения и
подавления; другими словами, как возможен человек в тоталитарных обществах, причем
не тоталитарный гомункул, порожденный фантазией идеологов как коммунистического,
так и антикоммунистического толка, а нормальный, полноценный человеческий индивид;

■ помочь определить политическую свободу в новом и, прямо скажем, непопулярном
ныне неуниверсалистском смысле.

Подойдем к вопросу о свободе, используя уже знакомые нам концепции
повседневности и конечных областей значений

А. Шюца (см. разд. 3.2). Конечные области — это, наряду с повседневностью, такие
сферы, как религия, сон, игра, научное теоретизирование, художественное творчество,
мир душевной болезни и т.п. Они конечны, потому что замкнуты в себе, и переход из
одной в другую не то что невозможен, но требует определенного усилия и предполагает
своего рода смысловой скачок. Скажем, переход от увлекательного романа или
захватывающего кинофильма к реалиям повседневной жизни требует некоторого усилия,
заключающегося в переориентации восприятия на "иную" реальность. Религиозный опыт
также резко отличается от опыта повседневности, и переход от одного к другому требует
душевно-эмоциональной перестройки. То же и в других случаях.

Советский режим принято называть тоталитарным. Хотелось бы избежать этого
понятия, которое, как сейчас представляется, довольно искусственно и бессодержательно
и не столько описывает реальность существования обществ в условиях
коммунистических режимов, сколько предписывает идеологические рамки видения этих
обществ3. Но мы не можем не назвать советскую повседневность тоталитарной
повседневностью,
тоталитарность которой состоит в том, что отношения повседневности
как одной из конечных областей значений с другими конечными сферами значений
искусственно затруднены и ограничены. Можно сказать, что степень открытости свободы
повседневности (и соотвественно степень ее закрытости и тоталитарности)
характеризуется числом доступных индивиду конечных областей значений и степенью
доступности их в определенном обществе.

С этой точки зрения даже в советской тоталитарной повседневности обнаруживается
достаточное количество степеней свободы. Такие конечные области значений,
перечислявшиеся Шюцем (см. разд. 3.2), как фантазирование, наслаждение искусством,
театр, литература, научное теоретизирование были доступны советскому человеку.

3 Наблюдение реальных процессов внутри тоталитарных режимов показывает,
насколько они не соответствуют "предписываемым" теорией тоталитаризма нормам. Это,
говорит А. Валицкий, "можно объяснять по-разному: как доказательство того, что
тоталитарные системы на самом деле могут обходиться без контроля мыслей и
постановки идеологически заданных конечных целей, или, наоборот, как
доказательство того, что коммунистические режимы не являются по необходимости
тоталитарными" [184, р. 52].

Каждый, разумеется, может возразить: разве доступным было всякое кино и всякая
литература, и перечислит названия десятков и сотен книг, доступ к которым был весьма
затруднен. Несколько забегая вперед, скажем, что для тех, кто хотел смотреть эти
фильмы или читать эти книги, они оказывались в конечном счете доступны, а сама

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



затрудненность доступа к ним, как станет видно из дальнейшего, придавала особое
качество опыту их переживания.

Но существовали и другие "конечные области", более или менее отделенные от
повседневности, но открытые для любого человека, независимо от его общественной и
культурной среды: любовь, дружба, наслаждение природой, единоборства с природой
(альпинизм, путешествия, спортивный туризм), переживания в фиктивном литературном,
мифологическом или сказочном мире, научное творчество, алкогольные (и
наркотические) trips и т.д. Все эти сферы опыта, имеющие антропологически (т.е. как
средство удовлетворения потребности или влечения к новому опыту) гораздо более
важное значение, чем политика, в советское время были абсолютно доступны для любого
человека. По сравнению, например, с литературой они были гораздо менее
идеологизированы и наличествовали в сфере переживания как таковые, в чистом виде.
Именно они создавали ощущение полноты жизни и свободы выхода за пределы
повседневности.

Тоталитаризм в его нормативно предписываемом виде должен был контролировать
эти сферы. Тенденции такого рода — поползновения к контролю — безусловно, имелись.
На преувеличении или даже абсолютизации этих поползновений были основаны модели
тоталитаризма в науке и антиутопии в литературе. У В. Набокова в романе "Приглашение
на казнь" в камере заключенного висели правила, содержащие такой пункт:

Заключенный не должен видеть вовсе, а в противном случае должен сам
пресекать ночные сны, по содержанию своему несовместимые с положением и
званием узника, как то: роскошные обеды, прогулки со знакомыми, а также
половое общение с особами, в реальном виде и в состоянии бодрствования не
подпускающими данного лица, которое посему будет рассматриваться законом
как насильник.
Здесь высмеивается стремление тоталитарных властителей овладеть внутренним
миром человека, поставить барьер, полно-

стью отгораживающий повседневность от других конечных сфер опыта (в частности
от мечтания и сна). Но при всей парадоксальности мысли и литературном блеске
набоковского текста его нельзя рассматривать как описание реальностей советского
мира. А именно это и произошло. Теории тоталитаризма стали научным коррелятом
антиутопий. Советская жизнь стала рассматриваться как антижизнь, а советские люди —
как не-люди, своего рода инвалиды опыта.

Из этого краткого обзора нескольких, весьма характерно представленных в советской
ситуации сфер опыта, можно вывести троякий урок.

Первый урок: полный опыт советского человека не был урезанным, частичным,
кастрированным опытом человека как такого. С точки зрения субъективного опыта в
жизни западного человека не было и нет ничего такого, что было бы недоступно и чуждо
советскому человеку.

Мы вынуждены здесь прибегать к доказательствам таких, казалось бы, самоочевидных
и простых вещей по двум причинам. Во-первых, потому, что сами коммунистические
идеологи претендовали на создание особого советского человека или человека
коммунистического завтра, который будет обладать специфическим набором
характеристик, отличающих его от "капиталистического" человека и ставящих его выше
последнего. Во-вторых, приходится доказывать, что советский человек все же человек по
причине совершенно противоположной. Ибо антикоммунизм тоже выработал
представление о советском человеке как своеобразном антропологическом типе,
сформировавшемся за годы и десятилетия советской власти. У антикоммунистов те же
самые детали подаются с обратным знаком. То, что коммунисты оценивают как плюс,
здесь — минус. Например, безрелигиозность трактуется как аморальность и отсутствие
метафизического чувства, отсутствие антиобщественных поползновений — как
отсутствие самостоятельности и полная манипулируемость.

Разумеется, оба эти образа советского человека — продукт не аналитической работы, а
идеологической предвзятости. С точки зрения индивидуального опыта жизнь советского
человека была во всяком случае не беднее жизни любого человека, проживающего в
"свободном мире". Телесная вовлеченность и эмоциональная напряженность (по Шюцу,
attention à la vie) советской

жизни была не ниже, а может быть, даже и выше, как мы увидим далее, любой другой

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



человеческой жизни.

Второй урок, который можно извлечь из этих описаний, — это урок релятивизма.
Если уровень и форма свободы определяются не накладыванием универсального
масштаба, сформированного вне общества, о котором идет речь, а путем субъективного
переживания возможности выбора и самостоятельности, независимости выбора, то
свобода присутствует, даже если она не отвечает этому универсальному масштабу.
Другими словами, свобода специфична по отношению к культуре и обществу, внутри
которого она формируется и реализуется. Судить о свободе в таком случае нужно не по
универсальным меркам, а по тем нормам свободного поведения, которые значимы в
самом этом обществе.

Такой подход, разумеется, релятивистичен; он соотносится с идеей культурного
плюрализма, согласно которому каждая культура самоценна и представляет собой
комплекс ценностей, стандартов и норм, взаимно обусловливающих и определяющих
друг друга. Это, разумеется, идеально-типическое видение. В реальности культура не
может представлять собой строгого системного единства. Она всегда продукт сложной
истории межкультурных смешений и взаимодействий, преемственностей и разрывов. Но
это не мешает самим представителям культуры воспринимать ее как целостность и
судить о своих действиях, в частности о свободе этих действий, по критериям, присущим
культуре как таковой, а не по тому, насколько субъективно (и интерсубъективно, т.е.
внутрикультурно) переживаемая свобода соответствует надкультурным (или
межкультурным) нормам.

Стихотворение Бродского, процитированное в начале этого раздела, продолжается
следующим любопытным образом:

Щекочет ноздри невский ветерок, Судьба родных сознания не гложет. Ах!
Только соотечественник может Постичь очарование этих строк!..

Две последние строки мы выделили курсивом, поскольку в них отчетливо выражается
именно такое релятивистское понимание свободы. Оно, это понимание, приводит к ряду
парадоксальных выводов. Во-первых, к выводу о проблематичности сравни-

тельного изучения норм свободы в разных обществах. Во-вторых, как это выражено
Бродским, к невозможности постичь (т.е. непосредственно пережить), что такое свобода
в культуре, которая не является твоей. В-третьих, к выводу о неправомерности внедрения
норм, в частности норм свободы, свойственных одной культуре, в систему и обиход
другой культуры. И главный, пожалуй, наиболее парадоксальный вывод: то, что является
несвободой в одной культуре, свобода — в другой.

Применительно к советской жизни это означает, что несвободная по всем
универсальным стандартам советская жизнь могла восприниматься и часто
воспринималась субъективно как свободная или, скажем так, имевшая достаточно
степеней и возможностей свободы. В этом смысле она была свободной, о чем и сказано в
стихотворении Бродского, которого никак не причислишь к числу узколобых
ограниченных изоляционистов или защитников советского строя. Разумеется,
стихотворение Бродского я использую как пример, как эмпирическое свидетельство, а не
в качестве доказательства моего тезиса.

■ О третьем уроке можно говорить только после рассмотрения процессов
трансформации структур опыта, происходящих параллельно нынешней российской
трансформации.

Совершенно очевидно, что число доступных конечных областей значений
увеличилось. Например, открылись границы, стали доступными заграничные
путешествия. Открылись церкви, провозглашена и реализуется свобода веры. Но так ли
все оказалось хорошо, как об этом мечталось?

Относительно религиозности: падение коммунистического режима привело к
ликвидации псевдотеократического государства и гибели советской коммунистической
идеологии. Она не исчезла совсем, но заняла подобающее ей место в спектре
политических идеологий и религиозных вер. На смену ей пришли нормальные
институционализированные религии, такие, как православие, ислам, католицизм,
протестантизм, которые существовали в России и раньше, но были если и не запрещены,
то всячески ограничивались в своей деятельности, чтобы не составлять конкуренцию
господствующей государственной идеологии. Традиционное православие постепенно
приобретает черты государственной религии.

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



Закон о свободе вероисповедания принят и функционирует. Конфессии получают
назад богослужебные здания и вообще иму-

щество, отчужденное в советское время. Ситуация в целом начинает напоминать ту,
что существовала до революции 1917 г.: преобладание православия и терпимость к
другим конфессиям. Но общество при этом остается, в сущности, безрелигиозным.
Католицизм и протестантские вероисповедания никогда не имели особенно широкого
распространения в России. Нынешнее же православие оставляет людей
индифферентными; используемое в качестве полуофициальной идеологии,
поддерживаемое сверху, стремительно богатеющее за счет возвращения в его
собственность гигантского национализированного большевиками имущества, оно своей
ритуальной стороной придает пышность и блеск власти, но не задевает человеческие
сердца. За семьдесят пять лет советской власти оно утратило преемственность, а вместе с
нею и обязательность традиционного характера. Так и не став традиционно
обязательным, православие утратило характер запретности, придающий напряженность
вере, и рутинизировалось. Рутинизированная необязательность равнозначна отсутствию
веры как самостоятельной, изолированной, трансцендентной по отношению к
повседневности сферы опыта.

Аналогичная ситуация и с поездками за границу. Открытость России миру и
возможность беспрепятственного выезда за границу сделали эти поездки рутинными,
отняв у них значительную долю той привлекательности, какой они обладали в советское
время. Разумеется, они не доступны для всех граждан в равной мере. Но формально эта
возможность открыта для всех и всегда: не нужно преодолевать труднейшие барьеры, как
раньше; возможность обмена валюты, разные виды страхования, кредитные карты и
прочие институциональные детали, "привязывающие" человека к миру и превращающие
мир в хорошо знакомую повседневную реальность, "оповседневили" заграницу и лишили
ее статуса конечной области значений.

Но, пожалуй, наиболее разительные изменения произошли в русской литературе. Она
перестает быть тем фиктивным миром, который служил русскому человеку своего рода
заменителем реальности, восполнением тех сфер опыта, к которым он не имел доступа.
Такую роль она играла, в сущности, все последние века существования России.
Литературная свобода в России восполняла отсутствие свободы политической. Так
называемая великая русская литература, наиболее яркими представителями которой

были Чехов, Достоевский, Толстой, выросла на почве деспотического правления и
характеризовалась спецификой социальной роли писателя, который, по определению
Некрасова, поэтом мог не быть, но обязан был быть гражданином. Это была литература
общественного служения. В ней читатели находили ответы на вопросы, которые ставило
время.

Странным образом в русской литературе всегда был значим вопрос истинности
взглядов писателя. Фиктивный мир русской литературы был больше чем фиктивным; он
часто становился для читателя истинным миром, более реальным, чем мир
повседневности с его подлежащими отмене или уничтожению условностями. Это была
профетическая литература, возвещающая о неизбежности прихода иного будущего и
ставящая под сомнение реальность настоящего.

Такое традиционное для России отношение к литературе и роли писателя сохранилось
и в советское время, породившее писателей, боровшихся с властью и вообще с
настоящим во имя будущего, столь необходимого для них и потому реального. В этом
контексте неважно, были ли они правы или нет, т.е. соотносится ли русская революция
1990-х гг. с их предсказаниями или она имеет совсем иное происхождение и иную
природу. Важно другое — происшедшая революция покончила не только с
коммунистическим режимом, но и с великой русской литературой. Литература,
освободившаяся от запретов, перестала быть подвигом. Литературная работа
профессионализировалась и рутинизировалась. Писатели стремительно исчезли из центра
общественного внимания. И одновременно с этим исчезла огромная и многообразная
сфера опыта, составлявшая едва ли не существо российского опыта вообще.

Разумеется, литература как таковая сохранилась. Писатели пописывают, читатели
почитывают. Но не с таким интересом, не с такой напряженностью, не с тем осознанием
преодоления запрета и вхождения в иное измерение смысла, как это было раньше.

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



Параллельные процессы рутинизации и оповседневливания жизни,
продемонстрированные на этих нескольких примерах, протекают практически повсюду.
Если бы надо было подвести эти процессы под единый общий знаменатель, можно было
бы сказать, что их суть — ликвидация всяческих запретов, следовательно, снятие
барьеров, отделяющих повседневность от отдель-

ных изолированных сфер опыта, и в конечном счете оповседневливание последних.
Снятие барьеров — обычно позитивное мероприятие. Считается, что путем
ликвидации разного рода разгораживаний человек становится богаче. Но на самом деле
это явление неоднозначное. Оно часто ведет к усреднению и обеднению опыта.
Французский философ Ж. Батай писал о позитивной, творческой роли запрета, полагая,
что он усиливает и интенсифицирует человеческое переживание:

Когда мы тайно стремимся к запретному предмету, оказывается, что именно

запрет искажает и освещает свой предмет одновременно гибельным и

божественным светом. Он наделяет предмет, к которому относится, значением,

которым тот первоначально не обладал. Запрет переносит свой собственный вес,

свою собственную ценность на затронутый им предмет. Часто в тот самый

момент, когда я намереваюсь нарушить запрет, я думаю, не провоцирует ли меня

сам запрет на это нарушение [88, s. 112].

И наоборот, снятие запрета как бы нейтрализует предмет, лишает его качеств

притягательности и желанности, снижает интенсивность и напряженность влечения к

нему и переживания его.

Если говорить о современном российском опыте, то мы склоняемся к тому, что снятие
всевозможных барьеров и запретов привело не только к положительным, но и к
отрицательным последствиям. Главное из них — снижение эмоциональной
наполненности опыта, его интенсивности и напряженности, превращение едва ли не
всего опыта — в повседневный.

В результате снятия запретов не стали более доступными другие конечные области
значений или сферы опыта. Наоборот, они исчезли, т.е. оповседневились. Иначе и быть
не могло по самому их определению. Другие миры живы только своей недоступностью,
трудностью достижения. Освоение их означает их рутинизацию. Достижение единства
мира означает его, мира, обеднение. Применительно к свободе можно сказать, что она
становится беспредметной, формальной свободой, ибо лишается напряженности выбора.
Каковы общие выводы из этого беглого обзора некоторых актуальных изменений в
сфере советского опыта?

■ Советский Союз был обществом, обеспечивающим своим членам достаточное число
степеней свободы, которая могла быть осуществлена на уровне реализации потребностей
и интересов нормального человека. Исключение составляла, пожалуй, сфера
политической деятельности, не имеющая основополагающего антропологического
значения.

■ Для основной части населения, не имеющей прямого интереса к политике и занятой
удовлетворением своих собственных потребностей, отсутствие политической свободы не
воспринималось как отсутствие свободы как таковой. Советские люди исходили из
наличного выбора и считали свободой возможность выбора из того, что есть. Это
следствие русского традиционализма. Несуществующая потребность не трактует
отсутствие предмета ее удовлетворения как лишение или несвободу. Такая ситуация
внутренней самодостаточности поддерживалась изоляционистской политикой советской
власти, которая старалась отсекать любую информацию о возможностях альтернативного
выбора в любой сфере жизни.

 

■ Для свободного человека Советский Союз был свободным обществом.
Ограниченность возможностей политической свободы в сфере повседневности
компенсировалась многообразием сфер опыта, затрудненность входа в которые лишь
увеличивала их желанность и усиливала напряженность переживания свободы. Свобода
существовала как реальный выбор, сопряженный с запретом и его преодолением запрета.
Это означало, что свобода существовала как индивидуальное переживание, которое было
одновременно и переживанием несвободы, ущемленности, запрета. Таким образом,
Советский Союз был страной рефлексированной свободы.

■ Нынешняя Россия, идущая по пути современных индустриальных и
демократических обществ, утрачивает это качество, индивиды в ней утрачивают опыт

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



запрещенного, а потому теряют способность различения между свободой и несвободой4.

4 Забегая вперед, отметим, что рутинизация опыта, в частности по причине его
виртуализации, характерна для современного мира в целом и связана с падением
витальности современного человека. Об этом еще пойдет разговор в заключительной
главе книги (см. разд. 9.4). Это универсальная характеристика современного опыта, и
ее достаточно резкое проявление в нынешней России обусловлено как раз быстротой
перехода от более архаичного советского общества к современному типу с характерным
для него модернистским когнитивным стилем.

Правовые идеологии

В этом разделе, как и в предыдущих, мы попытаемся дать схематическое изображение
консервативных взглядов в противоположность прогрессистским, либерально-
демократическим. В области права противостояние этих двух позиций выражалось в
противостоянии позитивного и естественного права.

Позитивное право

Позитивное право легитимируется традицией и реальной практической жизнью
правовых и социальных институтов. Естественное право — это рационалистическая
конструкция, ставящая на место того, что есть, то, что должно быть согласно природе и
разуму. Точка зрения естественного права предполагает в высшей степени критическую
позицию по отношению к наличным институтам. У философов французского
Просвещения, прежде всего у Руссо, эта критика всех учреждений, всех традиций, всей
культуры доходит до крайности. Выше сказано, что, по Руссо, человек "рождается
свободным", но наличные общественные институты становятся его оковами; точно так
же он по природе своей доброе и положительное существо, но учреждения делают его
злым и дурным. Следовательно, протест против традиций, воплощенных в институтах, и
стремление разрушить, стереть до основания эти институты есть одновременно
стремление реализовать и защитить естественные права личности, т.е. те права, которыми
в равной степени по самой своей природе обладает каждый человек и которые открыты
разумом (читай: просвещенческой философией).

Но, естественно, разрушение общественных институтов и традиций привело бы к
разрушению человеческого общежития вообще. Поэтому на место разрушаемой
организации ставится новая, более совершенная, возникающая на основе общественного
договора.
Разрушив старое, люди начинают как бы вновь с самого начала. Свободные
самоопределяющиеся индивиды приходят к взаимному соглашению относительно новой
формы общественного устройства. Таким образом, общественные институты
оказываются изначально согласованными с принципами индивидуальной свободы. В
результате договора из совокупнос-

ти индивидуальных, воль рождается общая воля, которой добровольно подчиняется
каждый индивид. Так выглядит формирование правовых и социальных установлений на
основе естественного права.

Руссо, конечно, рисовал идеальный образ государства. В реальности дело всегда
обстояло сложнее. Принцип индивидуальной свободы, полагал Гегель, не может являться
единственным принципом построения права. Безусловно, он должен учитываться, но как
вторичный и подчиненный. Хотя Гегеля нельзя считать сторонником позитивного права,
он тем не менее считал краеугольным камнем государственной и правовой системы
именно правовую действительность. А эта действительность как раз и воплощает в себе
традиции и органически возникшие институты, исторически установившиеся системы
жизни, управления, хозяйствования.

Выше мы останавливались на гегелевской концепции свободы и противопоставлении
абстрактной (негативной) и конкретной свобод. Негативная свобода — это бесконечная
возможность выбора и отсутствие ограничений. Конкретная свобода — это результат
самоограничения индивида, вытекающего из его свободного выбора. Свободная воля не
дана изначально, она лишь постепенно вырастает из естественных склонностей и
влечений. В низших формах своего проявления воля подчинена им. Но она достигает
господства над ними, отбирая те из них, которые соответствуют ее существу, вследствие
чего они освобождаются от своей случайности и субъективности и становятся
собственными ее определениями. Таким образом, индивидуальная воля не перестает быть
свободной, она не страдает от этого ограничения, навязанного ей извне, а наслаждается

Ионин, Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. — 427

с.


Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru



им как проявлением собственной свободы. Получается так, что свобода воли не
противоречит ее самоограничению. Так выводится необходимая связь свободы с законом
или, в более широком плане, личности с обществом.

Применительно к государственно-правовым учреждениям такое понимание свободы
противостоит как произволу ничем не стесненной индивидуальности, так и подавлению
личности общественными институтами. В практической жизни такому пониманию
свободы отвечает представление о гражданской ответственности как долге и
обязанности, которую налагает на себя гражданин.

Поэтому, пишет, например, П.И. Новгородцев, общество и государство, по Гегелю,
представляют собой "не одно ограничение, а восполнение личности. В обществе человек
находит то ограничение, которое вытекает из его разумного существа, из самой основы
его свободы" [56, с. 214]. Таким образом обеспечивается гармоническое сочетание
интересов личности и интересов надындивидуального целого. Общество — "место" этой
гармонии. Более того, оно — спасение индивида. Негативная свобода не дает человеку
твердых основ жизни, у него возникает такое "страстное стремление к объективному
порядку", что он готов пойти в рабство, лишь бы избавиться от этой пустой и
бессодержательной неограниченной свободы. Когда же он обрел позитивную,
конкретную свободу в принятой на себя гражданской ответственности, он находит в ней
свое собственное существо, свою гражданскую, государственную, национальную и т.д.
идентификацию. Это не торжество бессодержательной субъективности, а настоящая
свобода, ибо здесь человек оказывается "с самим собой", со своим собственным
социальным существом.

Если истолковать все это на привычном политическом языке, то можно прийти к
следующим формулировкам. Во-первых, чистая безграничная свобода тягостна для
человека и не соответствует его человеческой сущности. Во-вторых, по-настоящему
свободным человек может ощутить себя, только добровольно включаясь в
надиндивидуальный объективный порядок, т.е. в государство. В-третьих, именно
государство является источником свободы.

Ясно, что эти формулировки по меньшей мере не согласуются с просвещенческим
противопоставлением личности, которая изначально свободна, государству, которое
является источником угнетения, а потому должно быть уничтожено и создано заново на
разумной основе. Гегель, наоборот, видит в государстве воплощение Бога на земле:
государство должно почитаться как земное божество. Оно есть фундамент права и
нравственности. Хотя Гегель имеет в виду не всякое государство, но современное ему
правовое государство, принципы гегелевской философии права можно рассматривать как
консервативную реакцию на естественно-правовую идеологию Просвещения (Руссо,
Кант и др.).

Правовая проблематика в марксизме решается двояко. С одной стороны, в условиях
классового общества право есть "возве-

денная в закон вода... класса, воля, содержание которой определяется материальными
условиями жизни... класса" [53, с. 443]. С другой стороны, после предполагаемой победы
пролетариата и полной ликвидации классов "на место старого буржуазного общества с
его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой
свободное развитие каждого является условием свободного развития всех" [Там же, с.
447]. Свободная ассоциация может означать только общественный договор, т.е.
свободное соглашение свободных индивидов. Таким образом, Маркс и Энгельс
восстанавливают дилемму, выстроенную Руссо и разрушенную Гегелем,
противопоставляя старое общество как тотальное подавление ("государство —
инструмент насилия", "политическая власть — организованное насилие одного класса
для подавления другого") будущему коммунистическому обществу как свободной
ассоциации индивидов. В этом сказался либерально-прогрессистский пафос марксизма,
не терпящий умеренно-консервативных полутонов, свойственных философии права
Гегеля.





©2015- 2017 megalektsii.ru Права всех материалов защищены законодательством РФ.