Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Из политического дневника. 1936–1944




 

«Новая Россия» — не только заглавие журнала, но и общее знамя в нем пишущих. За девятнадцать лет, протекших с начального дня революции, сменились поколения, перевернулась структура страны, исчезли бесследно целые классы населения.

Вечная сущность России, преодолевая все над ней производимые идеологические опыты, ищет новых форм своего бытия.  В этом есть смысл ныне происходящих событий в СССР.

Из ленинского «плацдарма мировой революции», пройдя Голгофой сталинской пятилетки, Россия превращается в народное государство. Эти два слова сказаны Сталиным.

Но народное государство — есть отрицание  диктатуры.

Народное государство может быть только государством свободным. 

Освобождение человека и раскрепощение существующего в стране хозяйства — вот что неотложно требует новая, пережившая революцию Россия.

Освобождение  и раскрепощение  — вот стяг, за которым идут все здесь пишущие.

Требуя вместе с народом раскрепощения хозяйства, уничтожения нового крепостничества во всех его видах, мы, однако же, отнюдь не хотим восстановления старых хозяйственных отношений и не будем ни в какой мере этому содействовать.

Весь мир ныне отрекается от старых классических форм капиталистического хозяйства. Весь мир мучается в поисках новых хозяйственных путей, ищет гармонического сочетания личной свободы, социальной справедливости и общего блага. Только на этих путях, ведущих вперед и закрывающих дорогу в хозяйственное прошлое, может новая Россия победить крепостное хозяйство коммунистической диктатуры.

Охрана исторического достояния России, освобождение человека, раскрепощение его труда — вот три задачи, связывающие всех нас, пишущих в «Новой России».

Во всем остальном — мы свободны и независимы. Каждый из нас верит по — своему. Каждый на общий путь выходит по собственной тропинке. Христианин и безбожник, эллин и иудей, народник и марксист, социалист и демократ — все мы, во многом разные, в одном — едины: в борьбе за раскрепощение России, за освобождение человека, за создание нового очеловеченного социального строя.

Новая Россия. 1936. № 1

 

От Ленина к Муссолини

 

Это началось довольно давно — вслед за разгромом деревни принудительной коллективизацией, физическим уничтожением миллионов хозяйственных крестьян, жесточайшим голодом на Украине.

Как известно, эта вторая по счету попытка коммунизации СССР в порядке «пролетарской диктатуры» закончилась не только жесточайшими внутренними бедствиями, но и небывалым падением обороноспособности государства, необходимостью срочно искать помощи в «синдикате международных грабителей» — Лиге Наций и в Париже.

Вместе с переменой внешней политики начались и «внутренние реформы». Наступило время какого‑то бытового нэпа. Всем приказано было жить веселой и счастливой жизнью. В армии появились капитаны и полковники (до генералов еще не дошли). Мужикам разрешили иметь собственных свиней и коров, но без лошади. На заводах и в колхозах началось массовое производство орденоносцев, появились «новые люди», стахановцы. Создавалось как бы новое сословие «трудовой знати». Для бесправной служилой интеллигенции был открыт путь к власти в порядке «беспартийных большевиков».

Пересмотр школьных программ. Восстановление дисциплины. Борьба за укрепление семьи. Новая программа комсомола. Смягчение религиозных преследований, ныне дошедшее до возобновления колокольного звона. Возрождение казачества. Наконец, развертывание плана, так называемых конституционных реформ. Все это свидетельствовало, что за внешними бытовыми послаблениями власти населению скрывается какой‑то общий план, какая‑то новая генеральная линия . Чувствовалось, что вместе с ростом личного самовластия, самодержавия Сталина созревает в недрах Кремля какая‑то государственная идеология.

Именно  для этой новой идеологии понадобилось «бесклассовое  общество». «Новое» общество, которое можно положить в основание «всенародного  государства трудящихся».

Совершенно ясно, что, выдвигая беспартийных большевиков и «знатных людей» на одну линию с партийной аристократией, Сталин создает новый правящий слой, совершенно чуждый старой классовой  психологии довоенных и октябрьских большевиков. Для новой знати, часто выходящей в люди из самых низов, пролетарское звание совсем уже не прельстительно, а скорее неудобно и стеснительно. «Трудящийся» звучит как‑то иначе, шире, ничего не напоминает в прошлом и, главное, ставит знак равенства между всеми участниками «социалистического строительства».

Расширить базу диктатуры, смягчить остроту междуклассовой борьбы, засилие господствующего в революции класса над всеми прочими можно в порядке Муссолини: провозглашением солидарности и сотрудничества классов, одинаково находящихся на службе Государства — Нации. Такой путь расширения фундамента для диктатуры Сталину не был дан: он ведь получил в наследство именно классовую пролетарскую диктатуру, по самой основной идее своей отрицавшую какую‑либо возможность междуклассового сотрудничества. Для того чтобы выйти из заколдованного круга пролетарской диктатуры, в самом корне своем несовместимой с идеей всенародного государства, пришлось прибегнуть к героическому средству: объявить в СССР все классы больше не существующими.

Для чего же это понадобилось? По какому плану шли все бытовые уступки и реформы сталинской генеральной линии последних двух — трех лет? Какую задачу поставил себе Кремль, все смелее разрушая идеологические основы своей собственной диктатуры? Ответ на эти вопросы дает передовая в «Правде» (22 мая) под заглавием «Любить свою родину; знать ее историю».

Суть этой передовой совсем не в разрешении или даже в требовании любить свою родину, не в признании патриотизма, не в восхвалении национальных качеств русского и прочих населяющих Российскую империю народов. «Глубоко ошибались и лгали все буржуазные историки и публицисты, когда объявляли исторической национальной чертой русского народа пассивность, фатализм, веру в авось и небось». Под именем «буржуазных историков» здесь сталинский передовик жестоко расправился с… Лениным.  Ибо именно Ленин все только что перечисленные обломовские качества почитал природными свойствами русского народа, почему и полагал необходимым править им методами германской военщины (см. ниже статью П. А. Берлина).

Но это мелочь. Главное, главнейшее в том, что передовая «Правды» от 22 мая дает новое сталинское построение государства, в корне отрицающее отношение к национальному государству Ленина, несовместимое совершенно с самой программой ВКП.

Для Ленина государство было только одной из форм классовой борьбы. Государственная власть — могущественнейшее в руках господствующего класса средство подавления классов, ему враждебных. Вместе с уничтожением классов — исчезает и государство, растворяясь в системе свободных хозяйственных союзов. Признак национальный тоже явление вторичное, ибо классовая солидарность сильнее национальной, а рабочий класс и вообще не имеет национальной родины. Его отечество — это классовый пролетарский интернационал. Совершенно последовательно поэтому Троцкий ныне издевается над лозунгом Сталина «защита рубежей СССР». Для пролетарской революции нет национально — государственных рубежей, которые она защищает. Во имя интересов международной пролетарской революции должно, если понадобится, еще раз повторить Брест — Литовск. А если понадобится, следует бросить Красную армию на помощь восставшему пролетариату в любой стране, хотя бы это и было чрезвычайно вредно национально — государственным интересам СССР.

С этим трагическим для судеб России после революции «пролетарским патриотизмом» Сталин покончил . Жирным шрифтом «Правда» публикует «классическое определение нации, данное тов. Сталиным»:

«Нация — это исторически сложившаяся устойчивая общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры. При этом само собой понятно, что нация, как и всякое историческое явление, подлежит закону изменения, имеет свою историю, начало и конец».

Конечно, по московскому обычаю разного рода схоластики и толкователи будут еще долго талдычить о том, что сталинское «классическое определение нации» совершенно, тождественно с ленинским не менее «классическим» определением государства.

Но такое идеологическое заметание следов отнюдь ни в чем не изменит совершившегося. Ленинская классовая база диктатуры заменена ныне в Кремле муссолиниевской национальной.

Общее прошлое, общая территория, единство психологического склада, хозяйственная связанность — это и есть «творимая история» нации, где и все друг за другом следующие поколения, и все друг с другом сосуществующие классы являются только элементами сверхличного, надклассового живого организма Нации — Государства.

Мне уже не раз приходилось говорить и писать о том, что диктатура, построенная на классовой основе (так же как и на расовой), является диктатурой, обязательно разрушающей государство, ибо она противоречит самой природе  государства, содействует распаду всех его социальных тканей и таким образом ведет к его разложению. За то, что я считал и считаю диктатуру, опирающуюся на идею всенародного государства, на идею надклассовой нации, менее разрушительной для государства, меня пытались зачислить в «фашисты». Однако абиссинские собратья нынешний переход Сталина от Ленина к Муссолини подтвердили мою оценку «классовой» и «национальной» диктатуры.

Классовая диктатура — это непрестанная гражданская война, это совершенная невозможность организовать защиту государства, ибо, как сказано было недавно в той же «Правде» (20 мая), «сопротивление страны внешнему нападению будет тем эффективнее, чем выше будет состояние качества вооруженных сил и крепче тыл». Тут возникает вопрос: будет ли крепче тыл у Красной армии? Ведь отныне вместо пролетарской диктатуры существует диктатура «Нации», олицетворенной в образе национального гениального вождя — Сталина?

Не слишком ли поздно Сталин официально высказался в пользу Муссолини? И вообще — можно ли повторить в других условиях, на другой национальной почве это уникальное историческое явление, весьма индивидуальное и в особенности неповторимое?

В действительности весь поток сталинских малых и больших реформ направлен к окончательному укреплению единой внепартийной диктатуры «вождя», но вся эта перестройка происходит под малиновый звон обещаний воплощения демократизаций. Случайно ли это? Или власть сегодня делает, что хочет и чего добивается подвластное диктатуре правительство?

Конечно, настроения страны в Кремле известны, но все также знают, что одной видимостью новых порядков вместе со страной теперь уже добиться нельзя.

 

Фашизация сталинизма

 

Рассматривая все реформы Сталина, сделанные до опубликования проекта новой конституции, «самой демократической в мире», я писал, что «ленинская классовая база диктатуры заменена ныне в Кремле муссолиниевской национальной» и что «весь поток сталинских малых и больших реформ направлен к окончательному укреплению личной диктатуры вождя».

Опубликованный теперь проект конституции с несомненностью устанавливает, что под прикрытием всех сверхдемократических установлений Сталин свою личную диктатуру устанавливает на тех же китах, что Муссолини и за ним Гктлер.

Целевая свобода  — т. е. право выражать мнения, соответствующие задачам тоталитарного государства.

Сосредоточение  всей политической деятельности в единой и единственной партии, которая, как это имеется в Италии и в Германии, является уже не партией, а правительственным аппаратом управления.

Всеобщее тайное и прямое голосование, но, как в Италии и Германии, с запретом всех, кроме казенной, политических партий.

Как это правильно заметил в своем докладе Ст. Иванович[237], по новой конституции диктатура будет сама себя контролировать в порядке народного представительства, являющегося на самом деле собранием чинов, отобранных для этой функции самим же диктатором.

В проекте новой конституции есть много нововведений положительного характера (см. ниже доклад проф. Н. Н. Алексеева), но пока все эти улучшения остаются в рамках авторитарного или самодержавного или, как теперь модно выражаться, тоталитарного государства.

По — видимому, московские государствоведы весьма презрительно относятся к уровню политического развития культурного западного мира, утверждая («Известия», 23 июня), что именно своей совершенной демократичностью проект сталинской конституции произвел на Западе «впечатление внезапного грома с ясного неба» и что «в истории конституционного права этот проект займет особое и капитальное место».

Оказывается, особенно потрясающее впечатление в ряде «европейских государств, где шел и все усиливался антидемократический поток», проект конституции производит: во — первых, тем, что «вместо единоличного президента, как во Франции и Соединенных Штатах, у нас предусматривается коллектив — Президиум Верховного Совета из 37 человек»; во — вторых, тем, что «по проекту советской конституции правительство не только ответственно перед народными представителями, но непосредственно ими образуется»; и, в — третьих, наконец, тем, что «проектом конституции выдвинут принцип независимости судебных властей и подчинения судей исключительно закону».

Прямо стыдно и перед европейским, и перед советским даже общественным мнением — ибо и в России ведь «Известия» читают не только сталинские дурачки, но и люди большой и настоящей культуры — доказывать, что и ответственность правительства перед народным представительством, и назначение правительства самим парламентом, и независимость суда, подчиненного только закону, и несменяемость судей являются давно пройденной азбукой государственной жизни во всех самых «капиталистических» странах.

Этих основ демократического строя нет больше только в Италии , Германии   после их фашизации, их не будет еще  и в фашизированном СССР, ибо тоталитарное государство эти коренные основы народовластия решительно отрицает, видя в них «прививку гнилостной заразительной болезни, называемой демократизмом».

Как бы ни задвинут был теперь на задний план «гениальный Ильич», «Известиям» не полагается дерзко над ним издеваться, ибо это Ленин сказал первый и научил Муссолини и Гитлера : «Демократия — одна из форм буржуазного строя, которую защищают все предатели истинного социализма».

Действительно, в проекте муссолиниевской конституции Сталина есть одно замечательное нововведение: коллективный президент. Такового нет ни в одной великой демократии, нигде вообще, и в правильно построенном демократическом государстве такого многоголового президента и быть не может по причинам, которые ясны и на которых не стоит останавливаться.

Как же возможно отсутствие единоличного президента в СССР, где вся полнота власти верховной, правительственной и законодательной сосредоточена в руках советского дуче, единого вождя, отца народов, гениальнейшего из всех когда‑либо существовавших в мире людей? Крайнее раболепие, неслыханное в России ни в какую эпоху ее истории, совершенно необъяснимое в условиях демократической нынешней эры, раболепие казенной официальной  России отлично изображено в докладе Н. Д. Авксентьева (см. ниже).

Когда поименно известные нам люди, которых мы знали и знаем, что они люди большой, настоящей, гражданской культуры, когда эти люди излагают свои перед Сталиным восторги языком барских приспешников, мы видим: тоталитарный террор еще в силе, еще стальной плитой лежит на народном сознании.

Именно потому и выдумали в Москве сверхдемократического коллективного президента, что этот коллектив всепослушных чиновников будет прикрывать своим «авторитетом» всемогущую волю диктатора, который, может быть, внемля мольбам верноподданного народа, примет место первого среди равных  в сверхдемо- кратическом коллективе.

Пусть не думают, однако, что в фашизации сталинской диктатуры, в превращении ее из классово — пролетарской в «народную», плебисцитарно — цезаристскую, я не вижу ничего положительного.

Наоборот . Признание нации, народа, государства как единства, связанного общим прошлым, общей территорией, единством психологического склада, обязало, во имя укрепления своей личной диктатуры, Сталина перестроить весь каркас государства сверху донизу на новых общенародных началах .

Кроме раболепствующей казенной России существует еще и другая — та самая, которая и оттеснила диктатуру на вновь занятые ею оборонительные позиции и к вере в которую так горячо призывал в своем докладе П. Н. Переверзев.

Эта Россия в новой конституции — пока в теории — получает технический аппарат для построения действительно свободного демократического государства.

Сейчас шелест избирательных бюллетеней не взорвет еще диктатуры, как в 1932 году — испанскую монархию. Но даже в этих простынях — «Известиях» и «Правде», — где печатается бесконечный ряд восторженных отзывов по поводу опубликования проекта новой конституции, даже во время этого казенного референдума прорываются осторожные голоса, по которым можно судить, что про себя думает  народ и чего он хочет .

Казенная печать заглушает голоса жизни, цинично препарирует общественное мнение, превращая, по старому архиерейскому анекдоту, «порося в карася».

Я привел во вступительном слове на собрании «Новой России» выдержки из письма о крестьянских настроениях. Не подлежит никакому сомнению, что при новой конституции, после длительной правительственной кампании, которая восстановила идею демократии во всех ее правах, население с большим упорством, с чувством бесспорного права будет добиваться осуществления в жизни прекрасных слов сталинского проекта, и таким образом против воли и намерений власти политическое развитие страны пойдет только в одну сторону — в сторону действительного освобождения и раскрепощения.

Если диктатор, упираясь, будет все‑таки уступать, тогда и получится знаменитый «спуск на тормозах», о котором так много : мечталось, предсказывалось и писалось.

Если же диктатор будет только упираться, выход будет катастрофический, но для судеб диктатуры тоже несомненный.

Опытом первой пятилетки сама власть доказала, что нельзя создать «зажиточной и счастливой» жизни стопроцентным коммунизмом, совершенным крепостным правом в деревне. Опыт же новой демократической конституции, если она окажется только филькиной грамотой, покажет народу, что возрождение страны, 1 возможное только на путях свободы, — что своим проектом новой конституции открыто перед страной и всем миром признал Сталин  — невозможно при сохранении власти в руках советского Муссолини, гениальнейшего из гениальных «вождя».

 

Сталинизм и европа

 

 

В возникшем по инициативе проф. В. Чернавина и Е. Д. Кусковой (см. ниже) остром споре о расхождениях в оценке русской действительности и российских проблем между давними эмигрантами и вновь прибывающими, споре, к которому еще придется вернуться, есть один вопрос, для выяснения которого имеется как раз сейчас новый материал. Я имею в виду так называемую международную опасность сталинизма.

Хочет ли Москва зажечь мировой пожар? Может ли она ныне и могла ли когда‑нибудь это сделать? Является ли Россия только картой в революционной игре вождей «мирового пролетариата»? Или сам Коминтерн со всей его армией наивных энтузиастов и платных агентов является только новым лишним департаментом наркоминдела, который продолжает вести «империалистическую политику царизма»?

Непосредственно с этими вопросами переплетаются темы уже внутреннерусские: об оборончестве, пораженчестве, «клочках земли русской» и т. д. И все эти вопросы и темы сводятся, если отбросить в сторону симпатии и антипатии, темпераментность оценок, напряженность личных переживаний, к одному основному вопросу: о международной политике сталинизма, об отношении Европы к сталинизму, об отражении  всего этого на судьбах России.

Несомненно, что вся международная политика СССР как государства подчинялась всегда собственным интересам и целям диктаторствующей партии. Несомненно также, что, преследуя эти цели и интересы, Ленин, а теперь Сталин иногда резко отходили от политики, нужной России, иногда как‑то приближались к ней. Когда В. Чернавин говорит, что сталинизм мечтает о завоеваниях, а Е. Д. Кускова утверждает, что ныне весь смысл советской дипломатии сводится к обороне рубежей от наседающего врага; когда одни утверждают, что большевизм ни на йоту не отступает от своей главной цели «разложения старого мира», а другие дока — зывают, что мировая революция — одно воспоминание и ныне сталинизм ограничил себя исключительно национально — государственными задачами, — то и те и другие в равной степени утверждают истину и в равной степени ошибаются . Ибо, по нужде, в определенных условиях ведя «национальную» международную политику, сталинизм не отказывается от своих революционных «мировых» задач, и там, где возможно, он на всякий случай подготовляет «крах капитализма», прикрываясь фразеологией государственной дипломатии.

Поэтому нужно отказаться от поисков начала начал международной политики сталинизма. Тут спорить можно без конца, и всегда обе стороны будут правы. Ибо в дипломатии сталинизма, как в сочинениях Ленина, можно найти подходящее обоснование для любого утверждения.

Всматриваясь несколько глубже в историю взаимоотношений между кремлевской диктатурой и внешним миром, мы неизбежно придем к заключению, что характер и значение для России этих отношений зависел в конце концов вовсе не от личных, субъективных намерений Ленина или Сталина в тот или другой период, а от самой природы  большевистской диктатуры, которая роковым образом препятствует сочетанию в международной политике государственнонациональных российских и партийно — диктаторских, ленинских или сталинских, целей.

Примером тому как раз и служит новейший этап сталинско- литвиновской дипломатии. Еще совсем недавно почти все российские демократы — оборонцы радовались новому курсу международной политики Кремля. Говорили даже, что любой министр иностранных дел национальной России вел бы ту же политику, что и коммунист Литвинов. Разрыв с Германией, переход из группы держав, «не насыщенных войной», в группу удовлетворенных победой, защита неприкосновенности Версальского и прочих мирных договоров, вступление в Лигу Наций и тесное сотрудничество с Францией и Чехословакией. Обмен отвлеченной претензии на Бессарабию на реальную дружбу с Румынией, сближение с Англией, «мудрая» уступчивость на Дальнем Востоке, ловко замаскированная поддержка Италии во время абиссинской войны и т. д. Россия вернулась в Европу, писали в медовый месяц французской дружбы правые газеты в Париже, и заняла место в ряду консервативных великих держав, охраняющих мир.

Но, не ограничиваясь блестящими успехами в кругу официальных дипломатов, Кремль и через Коминтерн  повел новую — уже не революционную, а демократическую политику. Подготовка «самой демократической в мире» конституции для России как бы только еще убедительнее подтверждала твердую волю Сталина — Димитрова идти в ногу со Сталиным — Литвиновым и всюду «защищать демократию и свободу От натиска фашизма» единым с демократами и социалистами фронтом.

Высшей точкой достижений, апофеозом этой национально- государственной дипломатии, поставившей и Коминтерн на службу обороне России , была, казалось, победа французского Народного фронта на парламентских весенних выборах этого года.

Однако этот кажущийся апофеоз на наших глазах начинает превращаться в нечто другое; пожалуй, совсем противоположное.

На последней сессии Лиги Наций черный кот пробежал между Литвиновым и Дельбосом, французским министром иностранных дел. В целом ряде вопросов Литвинов пытался идти наперекор Англии и Франции, явно стремясь усложнить международную обстановку в Европе. В самой Франции, единственной стране, где социалисты и радикальные демократы пошли на сотрудничество во внутренней политике с коммунистами, эти последние под самыми демократическими и объединительными лозунгами все определеннее втыкают палки в колеса правительства Леона Блюма. И в правительственных, и в политических кругах, наиболее расположенных к дружбе с Москвой, начало нарастать раздражение. Кампания же, поднятая французскими коммунистами и теперь поддержанная Литвиновым, за отказ от нейтралитета в испанском междоусобии, зародила не только уже раздражение, но и серьезное подозрение : сталинцы стараются вызвать войну на Западе.

Зачем? Одни говорят: Сталин хочет оттянуть силы немцев от границ СССР к нам. Другие на этом не останавливаются и добавляют: вся политика и Литвинова, и Коминтерна стремится спровоцировать войну, которая должна превратиться во всей Европе в социальную революцию.

Пока не буду касаться вопроса, которое из этих предположений вернее или же оба они не соответствуют действительности. Одно несомненно: в последние недели комбинированная политика наркоминдела и Коминтерна вызывает все большее раздражение сразу в обеих  группировках европейских держав — и в демократической, и в фашистской. А очень осведомленный и весьма влиятельный французский публицист Владимир д’Ормессон, еще недавно сравнительно защищавший политику сближения с Москвой, ныне написал ряд тревожных статей, утверждая, что тесное сближение со сталинцами ослабляет  международный авторитет Франции, отталкивает  от нее самых верных друзей, например Бельгию.

Вот теперь и будьте добры ответить на вопрос: почему отношения Сталина и Европы, всей  Европы, вступают в новую, весьма критическую и весьма опасную  для России эпоху? Какую связь имеет этот литвиновский курс налево  с расправой в Москве с левыми  троцкистами? Как могут помочь обороне России эмигрантские «оборонцы» и не играет ли Литвинов на руку внутренним «пораженцам»? И, осложняя отношения с Европой, приносит ли Сталин Россию снова в жертву Коминтерну, или Коминтерн, еще недостаточно сломленный, путает карты национально — государственной дипломатии?

Попытаюсь дать свое объяснение. Исхожу из весьма вероятного, почти достоверного предположения, что вся версальская, опирающаяся на Францию международная политика Сталийа последних двух лет была вызвана смертельным страхом попасть в клещи между Германией, Польшей и Японией. Сближение с великими демократиями Запада продиктовало и политику единого фронта, и новую конституцию в самом СССР. Ведь вокруг Гитлера с Муссолини кольцо «обороны» можно было сковать только из демократических государств, где нужно на своей стороне иметь не только власть, но и общество.

И еще. Антигитлеровский блок должен быть не только прочным, но и способным к действию. В особенности свободен в своих действиях должен быть главный партнер — Франция. Отсюда мягкое, «лавалевское» отношение[238] к фашистской Италии во время захвата Абиссинии. Муссолини дружен с Москвой — должен остаться в дружбе и с Францией.

Но что же делать, если Муссолини после победы продолжает играть в дружбу с Берлином? Что делать, если при участии Берлина и Рима за испанской границей Франции возникает еще одна фашистская держава? Ведь, как пишет Остин Чемберлен[239], после победы генерала Франко на континентальной Европе останутся только островки  демократии.

Для Сталина дело, конечно, не в ущерблении народовластия в Европе, а в том, что карта его, поставленная на вооруженную помощь демократии, может быть бита. 

Надо мобилизовать все силы на помощь Мадриду, нужно идти на риск даже вооруженного столкновения, пока еще не совсем поздно и пока еще последние друзья сталинцев в Европе от них не отвернулись, сменив восточную ориентацию на западную.

Думаю, что это объяснение последнего поворота в отношении Сталина к Европе весьма близко к действительности: Сталин действует здесь не по революционной линии Коминтерна, а по инстинкту самосохранения.

Действовать по инстинкту законно и часто — это бывает полезно. Но, действуя по инстинкту, нужно еще стараться и рассуждать, искать причину, вызвавшую несчастье. А трудное положение, в которое попала сейчас Москва, является результатом не случайной  дипломатической обстановки, а вытекает закономерно из самой природы ленинизма — сталинизма.

Сейчас уже и сам Димитров, глава Коминтерна, признал, что гитлеризм в Германии порожден был коммунизмом. Он только в выводах своих не дошел до логического конца. Гитлеризм был порожден не тактикой немецких коммунистов, а антидемократической, реакционной природой самого московского коммунизма.

Международная опасность сталинизма несомненно существует, но она заключается не в красном империализме, не в коммунизации Европы, а в ее фашизации.  Ибо, по самой социальной природе Западной Европы с ее могущественным средним классом, почти не существовавшим в России, режим, отрицающий свободу, выливается здесь в диктатуру не «пролетарскую», а «национальную».

В панике перед собственным порождением — фашизмом — большевизм бросается в объятия демократии. Но сотрудничество сталинизма с народовластием — сотрудничество противоестественное, построенное на лжи,  нравственно нестерпимой. И как бы ни старались искушённые политики закрывать глаза на непримиримое противоречие между демократическими лозунгами большевиков в Европе и фашистскими их делами в России, это противоречие неуклонно разрушает в общественном сознании всякое доверие  ко всему, что исходит из правящей Москвы.

Таким путем сталинизм, несмотря на все свои временные блестящие дипломатические успехи, оказывается все в большем одиночестве  в концерте европейских и мировых держав.

В конце концов, международная политика есть всегда производное от соотношения внутренних сил страны. И российская международная политика будет успешной и действительно блестящей только тогда, когда власть будет опираться на единодушное общественное мнение страны и когда лозунги ее внешней политики будут строго соответствовать содержанию ее политики внутренней. 

 

На пороге 1937 года

 

Только что закончился один из самых интересных, насыщенных событиями годов послевоенной истории. Пожалуй, 1936 год был за этот период годом самым трагическим и критическим. Абиссинская война, очевидный крах Лиги Наций и прекраснодушной идеологии всеобщего разоружения, жестокая судорога гражданской войны в Испании, где на спине испанского народа пытаются свести свои счеты большевизм с гитлеризмом, бурное полугодие во Франции, во время которого многие уже предчувствовали новый крах демократии в четвертой по счету великой державе… Казалось многим, что вся Европа насыщена каким‑то предвоенным динамизмом, что не нынче завтра вспыхнет новая, еще более, чем в 1914 году, беспощадная человеческая бойня. В особенности в последние месяцы ожидание войны стало какой‑то навязчивой идеей у так называемой большой публики и излюбленной темой для писаний распространенных газет. Люди впали в какое‑то привычно катастрофическое настроение — пусть будет что будет, все равно война неизбежна.

Признаю, что многие внешние  явления в международной жизни, в психологии отдельных ответственных государственных деятелей давали поводы, иногда весьма серьезные, к таким предвоенным настроениям. Но по существу общее направление мировых событий ни в какой мере не приближало нас к новой мировой катастрофе.

Собственно говоря, для новой большой войны в 1936 году или даже в 1935 году было в сто раз больше внешних поводов, чем в 1914 году. И тогда большая публика была так же мало психологически подготовлена к неожиданно для нее вспыхнувшей войне, как теперь эта же обывательская масса совершенно готова принять войну (конечно, ее ненавидя), которая не вспыхнет. Я не говорю здесь о случайных малых войнах, как бы эпохальных, о войнах, которые являются рубежами целых периодов в истории. Вре — мена для такой войны еще далеко после 1914–1918 годов не созрели.  Поэтому в психологии народов господствует сейчас воля к миру, не всегда осознанная, но от этого не менее сильная. Можно утверждать, что объективно современная эпоха целеустремлена к миру, к социальному и культурному новому строительству.

Правда, в некоторых диктаториальных тоталитарных государствах, как в СССР, прострадавшее и отчаявшееся население часто мечтает о внешней войне как источнике освобождения от ненавистной власти. Но такая психология русского крестьянина или германского рабочего не может изменить общее направление событий нашего времени. И именно сознание своего одиночества внутри страны толкнуло Сталина на путь внешней мирной политики, заставило его цепляться за наиболее идеологически ненавистные ему правительства, но правительства сейчас наиболее сильные — правительства великих демократий. 

Вопреки весьма распространенному сейчас не только в обывательской среде мнению, все хозяйственные, социальные и политические испытания, пережитые за последнее время, не ослабили, а усилили удельный вес в международных отношениях именно демократии.

Если мы взглянем на политическую карту мира, то сейчас же увидим огромную разницу в уровнях жизни великих держав демократических и тоталитарных. Возьмем, с одной стороны, Англию и Соединенные Штаты, с другой — Россию и Германию. Тут голодный уровень мучительной рабьей жизни — там преодоленный глубочайший хозяйственный кризис и небывалый экономический подъем.

На пороге 1937 года нужно прежде всего крепко запомнить факт чрезвычайного значения; недавний хозяйственный мировой кризис закончился, и ныне начался новый экономический подъем. Этот хозяйственный подъем прежде всего дает свои результаты в странах демократических, в странах свободного народного хозяйства. Если уже в самые мрачные годы кризиса советский квалифицированный рабочий достигал как максимума уровня жизни английского безработного, живущего на государственной пенсии, то теперь, при хозяйственном мировом подъеме, разница уровней свободных и крепостных хозяйств будет еще более разительной, и зависимость  тоталитарных государств от государств демократических еще более очевидной.

Конечно, формально не существует двух международных группировок держав — демократических и диктаториальных. Наобо — рот, представители обеих группировок постоянно подчеркивают, что в международных отношениях внутренний строй того или другого другого государства не имеет значения. И на практике мы видим, например, демократический Париж в тесном международном сотрудничестве с тоталитарной Москвой. Мы читали недавно заявление Лондона (по поводу японо — германского соглашения о борьбе с коммунизмом), что британское правительство решительно отрицает идеологические группировки держав. Однако жизнь сильнее дипломатических принципов, и мы види





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2021 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.