Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Просиял. Сокровище




Просиял

 

Временами он приходит, но не так, как наивные люди думают, не во всех своих атрибутах, не так, совершенно по-другому. Он похож на питерского старика-профессора, скажем на М. М.

М. М. давно нет на свете, он просиял, долго жил, дожил до кончины своей тихой старушки жены, затем отдал все кроме дивана и кухонных, никому не интересных, принадлежностей — все отдал в музей и принимал теперь просителей, гостей и ученых в совершенно в пустых стенах на этом диване.

Он отвечал на многочисленные вопросы пришельцев — поскольку знал все абсолютно. Не в смысле высоких материй, здесь он хранил тайну, а насчет жизни, быта, нравов, костюмов и мундиров всех прошедших веков. Откуда-то он это знал. Помнил и каждое имя, и кто где похоронен, и историю всех женитьб и рождений.

В каждом времени должен быть такой человек.

Затем он умер и теперь жил уже совершенно в другом городе на верхнем этаже, одинокий старик, ни в чем не нуждающийся.

Иногда из его дверей выходил стройный красавец тридцати с небольшим лет — он, видимо, работал секретарем у старика. Иногда же здоровенный бугай с огромными, как подушки, плечами и сравнительно небольшой головенкой.

То есть соседи напротив — шумная семья, в которой произрастала толпа детей и царствовал небольшой кот, Семен Маркович, обыкновенный помоешник в серую полоску, — эта семья здоровалась то с одним соседом, то с другим, то с третьим вежливо, но без особенной проволочки (всегда спешили).

Утром их папаша с грохотом спускался по лестнице, волоча старших, которых удерживала, видимо, бабушка, требуя надеть шарф или застегнуть курточку: обычные дела.

Младший затем выкатывался с ней на прогулку. Они перекликались по всей лестнице — пронзительный, как у какого-нибудь взрослого ястреба, голосок младшего и глухой, вечно возражающий мужской тенор бабушки.

Мамаша, довольно маленькая, вылетала попозже, запихивала в сумку бумаги и ссыпалась по лестнице мелкой дробью.

Дома оставался Семен Маркович и орал в свое удовольствие, блуждая по квартире.

После обеда кто-то возвращался из школы, начинала греметь ужасная музыка, затем затевался мелкий скандал, после чего лились сбивчие звуки скрипочки.

Дети учились, видимо музыке — поскольку время от времени сами собой возникали шумные концерты: то солировала флейта, то та же скрипулька вечно невпопад давала петуха (после чего исполнение тормозилось и все орали друг на друга), некто стучал на барабанчиках, а основой всему был рояль.

Вечерами, в выходные, ко взрослым приходили свои гости, и тут в дело шла фисгармония, похожая на церковный орган. И по всему дому расходились волнами тягучие звуки, навевающие всякие светлые и печальные мысли. А то вступал и небольшой хор.

На самом деле в этой шумной семейке возникали всякие бытовые нескладухи — то не было растительного масла, то требовался срочно градусник, но никогда бабка не звонила в дверь напротив, никогда. Какой толк спрашивать масло у холостяков, которых ты никогда не видишь с продуктами и с сумками, которые ничем не питаются! Странные люди, в рестораны ходят?

И никогда бабушка не угощала соседей своими пирожками.

Один только разок на Пасху, когда возвращались к утру из храма, соседи встретили молодого человека из квартиры напротив, который шел по двору, и радостно приветствовали его: «Христос Воскресе! ». На молодого человека в данный момент удачно падал свет какой-то далекой лампочки, и он весь светился — и небольшая бородка, и глаза, и длинные волосы. И этот молодой человек поднял брови, улыбнулся и не ответил обычным «Воистину воскресе! », а просто утвердительно кивнул. Так по-доброму и с благодарностью как бы. Странный, однако, мужчина, подумали идущие, но вслух ничего не сказали. Только младший, которого несли на плечах, завопил как птица над полями:

— Дядя не умеет говорить?

На него сразу же все шикнули.

Так шли эти дни, сплетаясь в месяцы и даже годы, толпы детей шаркали по лестнице и галдели, собираясь на детские праздники, в квартиру справа, и шумели за дверями, как птичий базар.

А в квартиру слева изредка входили те трое по очереди — старик, молодой человек и силач. И выходили из нее тоже поочередно, никогда вместе.

Но потом что-то произошло в квартире справа. Музыка слышалась, кот Маркович орал, а вот хозяин дома как-то исчез, не появлялся, и пронзительный, как крик птички, голос младшего изменился, стал потише, и гостей почти не слышно было.

Какое-то горе поселилось в квартире справа.

А в квартире слева так же неслышно проживали те трое холостых граждан мужского пола.

Однако вдруг в квартире справа послышались ужасные крики — тот самый мужской тенор, которым говорила бабушка, сейчас звучал как сирена. Голос этот выл:

— Помогите, о, помогите!

И какой-то слышался топот многих ног, пыхтение, грязная ругань.

В этот самый момент из дверей слева вышел ветхий улыбающийся старик — он следовал, видимо, по своим делам.

В правой квартире полузадушенный голос прокричал:

— Отдайте! Отдайте его! Куда! Куда! Боже мой! Господи!

И открылась дверь.

Двое людей с черными страшными головами волокли мальчишку, а третий душил бабушку в прихожей, зажимая ей рот.

У одного из черных в руках был револьвер.

Черноголовые они были из-за своих черных шерстяных масок.

Дед, сияя, стоял над ступеньками.

— Выруби этого — сказал, пыхтя, один из тех, кто тащил мальчишку, зажимая ему рот. Мальчишка при этом колотил по чему попало ногами, обутыми в тяжелые ботинки.

Страшная группа уже вывалилась из дверей, и один из черных лягнул каким-то восточным ударом старика, но не попал.

По-прежнему улыбаясь, излучая радостную приветливость, этот старый, явно выживший из ума дедуля стоял у бандитов на дороге, загораживая собой ход на лестницу.

В руках у заднего бандита затрепыхалась бабушка и глухо, из последних сил завопила:

— Караул, бр-р-жж-и…

Ее придушили окончательно и бросили, но она встрепенулась и вцепилась из последних силенок в то, что увидела: в штаны уходящего похитителя.

— Выруби его, ну, — крикнул этому заднему передний.

Тот с руганью оторвал от себя бабку, накостылял ей по чему попало и бросил ее на пол, после чего кинулся на старца.

Но ему пришлось расталкивать стоящих впереди братков, которые не могли справиться с пацаном. И он, кое-как пробравшись, возник, тяжело дыша и ругаясь, перед ветхим старичком, который все так же стоял, не давая пройти.

Окровавленная бабушка, однако, через секунду очнулась, кинулась вперед на коленях как молния и ухватилась за куртку замешкавшегося впереди разбойника. Он как раз с трудом удерживал за ноги вопящего, как сирена, мальчишку, а впереди идущий товарищ старался заткнуть ему рот. Бабушка, опираясь о спину бандита, встала кое-как и вцепилась ему ногтями в глаза. Эти глаза сверкали в прорези черной шапки, надвинутой на лицо, хотя бабушка их не могла видеть и кинулась сзади, буквально вслепую, но попала точно.

Боец взвыл и обеими руками схватился на свои глаза, упустив ноги мальчишки, которые удерживал, чтобы тот не лягался своими тяжелыми ботинками.

Мальчишка, вися в руках у переднего нападающего, теперь свободно бил его ногами, а бабушка набрала воздуху и наконец завопила, как милицейская машина.

— Стреляем, — крикнул, обернувшись, тот, кто в это время опять бросился на старика с поднятой ногой.

А старец тем временем, лучезарно улыбаясь, посторонился, и нападающий, тот самый, что летел на него с поднятой ногой, но с повернутой назад головой, неожиданно рухнул спиной с лестницы, да так мощно, что остался лежать внизу, неестественно повернув шею.

Один черноголовый, у которого в руках изворачивался и орал парнишка, смотрел, остолбеневши, на лестницу, а другой его коллега плясал, зажав оба свои глаза, и орал.

Бабушка тем временем, улучив момент, подобрала лежащий на полу револьвер и выстрелила куда-то. Куда-то — это и было плечо того, кто смотрел вниз на лестницу, удерживая мальчишку, который двумя ногами молотил по своему мучителю.

И этот черноголовый, схватившись рукой за плечо, буквально выронил мальчишку на пол, и тот пополз к бабушке, которая все еще держала револьвер и стреляла. Тот, что сидел на полу, держась за исцарапанные глаза, заорал и одной рукой тоже схватился за ногу и повалился набок.

Мальчишка (на вид ему было года четыре), найдя наконец родную душу, вцепился в бабушкины ноги и не давал ей двигаться.

Растрепанная, как мать-Родина с плакатов времен Великой Отечественной войны, бабушка рявкнула басом: «Оружие, а ну, бросить на пол».

Тем временем тот, у кого было пробито плечо, почему-то обрушил удар кулака с револьвером на деда. Дед, улыбаясь, радостно кивнул и остался стоять в стороне, а мужик со всей дури врубился кулаком в стену.

Револьвер загремел на пол.

Парнишка тут же отцепился от бабушкиных ног и его схватил, причем немедленно наставил на мужика с пробитым плечом и ушибленным кулаком. Этот мужик тряс рукой и шипел.

— Милиция! — загремела бабушка дедушке, давая ему таким образом понять, что надо позвонить куда следует.

Но дедок никуда не шел, он тихо стоял и улыбался светло как помешанный.

А мальчишка все старался выстрелить в своего обидчика, но сил было мало, курок не нажимался.

— Что стоишь как дубина, иди, звони в милицию, — наконец со стоном выговорила бабушка деду, но тот не реагировал, видимо, был глухой, как и его молодой сын. Посмеивался в свою бороденку.

— Так. Этот сбрендил окончательно. Сошел с ума. Идем тогда сами туда пешком, — заявила бабушка шипящему у стены пленному, — и ты вставай! — Она ткнула револьвером в сидячего, который плакал кровавыми слезами и показывал на простреленную ногу, отрицательно мотая головой.

В это время откуда-то сверху раздался голос:

— Так, первый дубль снят, спасибо.

И поверженный бандит поднялся со ступенек, тот с поцарапанными глазами, и вытер их рукавом, который мгновенно окрасился клюквой.

Откуда-то набежали помощники, мальчишка не желал отдавать револьвер, бабушка скромно стояла, как главная героиня, и кривовато улыбалась. А с лестницы, которая вела на чердак, спустился человек, видимо самый главный тут, и сказал:

— Ну, что же, я знал, что вы у меня, тещенька, прекрасная актриса.

— Не терплю просто, — отвечала старушка. — Не выношу дурацких комплиментов. И вы это знаете превосходно!

Щеки ее горели. Она добавила ехидно:

— Некоторые так неожиданно возвращаются!

— Все снято с первого дубля. Я сначала думал, что сосед помешает, но теперь я вижу, что получилось все просто прекрасно.

Это был отец семейства, как ни странно, который исчез месяц назад.

Вся команда вошла в квартиру напротив, и там заорал как сумасшедший кот Семен Маркович, видимо, стремясь как можно заметней поприветствовать хозяина.

— Ну-ну, тихо — сказали ему.

А старик пошел туда, куда собирался, вниз по лестнице, но до первого этажа не дошел. Растворился, исчез.

Все-таки, какие-то маленькие радости он мог себе позволить, ничтожные чудеса, воду сделать вином, оживить умершего, рассказать сказку, вернуть счастье в разоренную семью, превратить одно в другое, нападение в киносъемку.

Этим он мог иногда себя утешить.

Просиял и исчез.

 

Сокровище

 

Ни один родитель не знает кого производит на свет — диво дивное, светоч разума или так себе, нечто в собственном роде, повторение предыдущих поколений, и это при том, что первые десять-двенадцать лет это нечто (ребенок) плавает в семейном бульоне, слушается — не слушается, ест-пьет-одевается-не одевается, болеет, плачет, выражает мысли и вот вам: в пятнадцать лет мать помещает дочь в психушку.

Горе великое! Соседи сочувствуют, тем более что мать одинокая, одна в мире, одна себе пробила дорогу и имеет квартиру хоть и в поселке, но близко от Москвы, одета не хуже никого, работает плановичкой на комбинате и вот результат всей жизни: психбольная дочь, горе.

Она все выносит со стоическим спокойствием, пробивная женщина, таскает раз в неделю зефир и печенье в дурдом, дочь не желает с ней разговаривать, вообще не желает говорить, молчит. Молчит и молчит. Ее колют, она заторможена, но и врачи не могут пробить этот ступор. Диагноз известен, бывает. Так она ведет себя хорошо, ест что и все, на поведение окружающих (допустим, ее кровать заняла соседка по ошибке) реагирует просто, садится в коридоре, сестра говорит: «Ступай в палату», она сидит, вызывается санитарка, чуть ли не клещами цепляют больную подо всякие ласковые слова, ведут чтобы привязать… ага, там в кровати лежит бабка из другой палаты, ошиблася, ласково матерится санитарка.

И так во всем, ничего не желает объяснять, все само собой становится понятно, но через время. «Интересный случай», — говорят врачи, но им некогда, и они со справкой выпроваживают молчащую Ольгу к матери домой, где все повторяется, вся рутина: без передышки говорящая мать, домашние запахи, топчан, шкафы, вонючее средство от тараканов, пестрый ковер, накидки, бумажные цветы, пластмассовый абажур.

Пережили ночь, Ольга молча высидела на своей постели, от еды отказалась безмолвно, тарелка стояла на столе в кухне, затем ее с бранью подсунули к топчану на пол, котлеты с макаронами плюс кус хлеба, ведь голодная с утра, с больничной каши, но нет. Ольга не поела.

Утром мать чуть свет проникла в комнату дочери, забрала тарелку пока что без единого слова (ночь не спамши), Ольга же так и сидела на неразобранной постели, глазки горели как угли, ах ты и так далее, издеваешься как хочешь, стук по морде.

Молчит, не шелохнулась, на белой румяной коже проступила пощечина. Раз по голове сверху кулаком — гадина! — и с тем она ушла на работу и Ольга ушла из дому.

Ольга возвращалась потом не раз, но старалась посетить квартиру в отсутствие матери.

После второго раза, когда исчезли зимние вещи — сапоги, шапка и куртка, а также и свитер, — мать смекнула и сменила замок, все, доступа не стало.

А что же произошло, что было причиной?

Что-то в интернате, где Ольга проводила неделю, а на выходные приезжала домой. Какое-то недовольство местных, равно как учеников, так и педагогов, какие-то разборки в спальне, в столовой, чуть ли не драки между девочками.

Ольга была самая младшая в классе, но училась хорошо, даже слишком хорошо, выучила как-то непонятно язык хинди (интернат был посвящен дружбе с Индией) и английский, по математике ей натягивают четверочку, хотя математичка ее ненавидела почему-то. Да, вот и начались странности, талдычила что-то на ночь, пыталась зажигать какую-то вонючую скрученную бумажку. Набралась где-то. Или приезжали индусы надоумили.

Она молится, догадались девочки, она в секте! Ее застигли на этой злосчастной бумажной свечке ночью, в туалете, накрыли одеялом, избили (называется темная), после чего уже добиться от Ольги хотя бы одного словечка не удалось.

Все срывалось: окончание десятого класса, аттестат, даже поговаривали, что Ольга идет на медаль единственная — три четверки по математике и серебряная медаль в результате, хотя математичка кричала на уроках, что не даст себя использовать, но теперь все лопнуло: и то, что девочка была все годы почти круглой отличницей, гордостью школы и особенно плановички-матери (которая тоже добилась всего в жизни благодаря уму, закончила заочно техникум, одна из семьи), и то лопнуло, что девушку почти открыто называли красавицей соседки по дому, хотя и не все, но мать раздувала эту искру тоже, шила дочери какие-то дикие наряды из дешевой ткани, но с рюшками у ворота и по подолу и каких-то немыслимых цветов, она их называла электрик, сомо или бордо, т. е. ядовито-синий, розовато-желтый и свекольно-фиолетовый.

Мать шила, разумеется, не сама, для такого случая ездили к тете Дусе — горбатой и хромой еврейке Евдокии Израилевне. Вот женщина! Ее искалечила лошадь в пять лет, живет без желудка, но вышла замуж и родила, муж потом бросил, а она шитьем прокормила всех.

Тетя Дуся безропотно шила из тех тканей, которые ей приносила мать Ольги, и рюшки делала как ее просили, но в ее, тети Дусиных, маленьких жгучих глазах горел огонь иронии, и мать Ольги злилась.

Ольга затем ни разу не надела ни электрик, ни сомо, ни бордо, зато приходилось носить ярко-изумрудные ботинки, которые мать с восторгом принесла с какой-то распродажи.

Вот так, простая плановичка родила себе сокровище, которое кормила, учила, шлепала, одевала, обувала, лечила бессонными ночами и сама при ней одевалась и раздевалась, зевала, рыгала, пердела, чесалась и дочесалась.

Девочка исчезла из дома. Заявление в милиции взяли с большим скрипом (о 15-летних не берем), но потом, когда из квартиры дважды исчезли вещи Ольги и мать дважды отнесла заявление о воровстве, участковый аннулировал первое заявление на розыск («вот она и нашлась») и не взял новое («она же должна зимой в чем-то бегать»).

А тут и год прошел, и Ольга вернулась, говорила с матерью вполне разумно, что надо паспорт (побегала мать с великим усердием, быстро сделали), затем, что надо прописаться (тоже решилось быстро), и в заключение, что жить дома я не буду. Ушла опять, но уже с ключами.

И матери стало легче существовать с этим сознанием. Только редкие наезды Ольги, как набеги Мамая, мучили и сердили. Ольга приезжала с последним автобусом и ночью, а мать как-то взяла и вызвала милицию, с целью, как она объяснила, чтобы не портили жизнь матери, которой вставать в шесть утра.

Дочь, кстати, приезжала домой в странном виде. Тоже почти кандидатура в психушку (эта мысль созрела в голове у мамы после ухода наряда милиции, которая так ничего и не сделала для воспитания дочери, вообще ничего). Тогда мать сказала откровенно, что еще раз приедешь — загремишь по старому адресу. Ольга испугалась явно, на ней висел диагноз, и она тут же, не медля, ушла на улицу, хотя был большой мороз, а часы показывали цифру два, то есть до первого автобуса оставалось еще четыре часа.

— Вот и пусть, так ей и надо, — со смущением в душе сказала себе мать. — Мне тоже в шесть вставать на работу.

Что происходило у Ольги в те поры, мать не знала, в секте так в секте. Как бы, однако, не убили за квартиру. В любой секте сектантам нужны в первую голову квартиры, думала мать, и результатом оказалось то, что она поставила железную дверь себе и стала хлопотать и поставила код в подъезде, вообще вдруг начала проявлять бешеную активность общественницы.

Вошла в избирательную кампанию, ее приняли на «ура», высокую, полную, красивую, уверенную в себе женщину, всегда в шапке. Там даже что-то ей перепадало, какие-то путевки в санаторий по зимнему времени. На ней была общая работа по распространению листовок.

Ольга не появлялась совершенно, где жила и что делала неизвестно.

С течением лет мать поняла, что тогда в психушке дочь выполняла задание секты, ей поручили обет молчания, как видно, и свечки она по их поручению жгла.

Но что делать? Жизнь прожита как прожита, ничего не вернешь.

И вдруг десяток лет спустя дочь появилась днем в воскресенье, в платочке — смирная, ласковая. Привезла гостинчика.

А мать лежала в несвежей постели больная гипертонией, разбухшая, тоже в платке на голове, только в лечебных целях (затянула лоб от головной боли). Дочь принесла чай в постель, мать отвергла (чай при давлении, с ума сошла, психбольная! )

Дочь не поморщилась, села и стала спрашивать. Мать сдерживала слезы. Как обижают, как обижают, выпроводили на пенсию, денег нет. Она сказала:

— За квартиру ты должна мне за десять лет, и пока не заплатишь, не приезжай (тут мать выбралась из логовища в грязной рубашке, понеслась вынимать какие-то старые счета за квартиру).

Уловка помогла. Дочь опять исчезла, но на прощанье сказала, что работает уборщицей, на ней три подъезда, три пятиэтажных лестницы и один мусоропровод.

— А то я смотрю, какая-то ты вонючая, — с торжеством сказала мать, — даром я тебя учила, уборщицей стала, надо же.

Ольга сказала, что заканчивает второй факультет — после исторического вечернее отделение психфака.

— Психфака, докатилась, псих, — резюмировала мать и почему-то заплакала.

Дочери было уже двадцать пять лет.

Через десять лет опять было явление, она явилась ни много ни мало из Англии, привезла небольшие подарки и была с животом и с каким-то мужем рыжей масти! Была доброй и веселой, муж ни бельмеса по-русски.

С любопытством рассматривал вековую мебель, всю расстроенную, косые табуретки-шкафы, вытертые коврики, пестрое покрывало, восковые цветы на серванте.

Мать по-прежнему валялась в халате — старуха в платке, грузная и ненавидящая.

Просьба у Ольги была одна — никому ничего не говорить, потому что мужа англичанина надо было зарегистрировать в милиции, но это целая морока. Они сегодня переночуют, а потом будут жить у друзей. Ребенок родится через пять месяцев, это такое счастье!

На этом они постелили ее рваненькое ветхое белье и легли, но несломленная мать тут же вызвала милицию. Молодых подняли, проверили документы, мать наплела невесть что о террористах-сектантах.

Ночь, таким образом, прошла как обычно, — со смехом сообщила Ольга друзьям, с которыми следующим вечером сидела в ресторанчике.

Она им рассказала всю жизнь за прошедшие десять лет, все эти скитания на чужой территории, в том числе много говорила о бездомности, о работе в библиотеке в монастыре и как один русский, старик-одиночка, полюбил ее как внучку, заботился, кормил, она его тоже обихаживала потом, когда он совсем не мог ходить, и он перед смертью сделал завещание (тут Ольга заплакала, а ее рыжий муж, ничего не понимающий, стал гладить ее по руке и что-то говорить по-английски, неразборчиво, она ему тоже что-то быстро неразборчиво ответила и вытерла слезы).

— А с Джоном мы познакомились по интернету — сообщила она. — Там есть такие вечеринки в интернет-кафе для таких как мы, то есть кто познакомился через сеть, и мы сидели рядом, а я играю в игры по интернету, и я выиграла билеты в театр — они там дорогие. И мне некого было пригласить, я для смеха пригласила его, предложила. Да, Джон? (она быстро перевела ему весь свой рассказ).

Джон заулыбался и кивнул — он странный, одинокий, сказала Ольга (и перевела, за чем последовал новый благодарный кивок), я очень за него беспокоюсь (перевод, кивок), у него такая чудесная мама — экселенс бьютифул мада.

Так что теперь у Ольги квартира в центре города, в очень хорошем районе, но маленькая, все очень дорого, и счет в банке, это по завещанию старика. И замуж она не выйдет, не хочет. Джон рядом и ладно — это я о тебе, Джон, — тут же сказала она по-английски, — что я специально не выхожу за тебя замуж, мало ли что, ты моложе меня на десять лет, я боюсь, а не бросишь ли ты меня и не отберешь ли у меня ребенка.

Мать, ее мать мгновенно проступила в этом простодушии, проступила и спряталась в тень, в мозг, в память, — заботливая, любящая, предусмотрительная, бдящая о своем сокровище, о ребенке, о будущем соединении душ, которое в тот раз не получилось, не вышло, а выйдет ли теперь — что загадывать.

 

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...