Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Музыка и истина, ma non troppo 8 глава




Наряду с Ирвингом Брауном, Джоссельсоном, де Новиллем и Ласки (несмотря на его быстрое увольнение) Бэрнхам работал над тем, чтобы превратить Конгресс за свободу культуры в постоянно действующую организацию.

Встретившись в конце ноября 1950 года в Брюсселе, руководящий комитет разработал структуру деятельности организации, основываясь на документе, составленном Ласки в июле. Среди присутствующих были Игнацио Силоне, Карло Шмид (лидер социалистов в парламенте Германии), еврейский социолог Евгений Когон, Хокон Ли (глава Норвежской рабочей партии), Джулиан Эймери (член Британского парламента), Йозеф Чапеки (польский писатель и художник), Дэвид Руссе, Ирвинг Браун и Николай Набоков.

В основном была принята структура, разработанная Ласки: назначен Международный комитет в составе 25 членов, а также пять почётных председателей. Руководство всей деятельностью взял на себя Исполнительный комитет, состоявший из пяти человек: исполнительного директора, редакционного директора по исследованиям, директора Парижского бюро и директора Берлинского бюро - которых, в свою очередь, контролировал генеральный секретарь. На схеме Ласки эта структура выглядела как зеркальное отражение аппарата Коминформа. «У них были такие же названия, как в коммунистической партии, - заметил один историк. - ЦРУ создавало эти культурные фонды в качестве теневых организаций коммунистической партии, включая секретность, лежащую в корне всего» [183]. Николай Набоков однажды шутливо отозвался о руководящем органе Конгресса как о «нашем Политбюро».

Также на ноябрьском заседании обсуждался доклад Артура Кёстлера «Первоочередные задачи переходного периода», где он рассказал о «технических заданиях», которые необходимо выполнить в продолжение деятельности Берлинской конференции. В разделе «Политическая кампания на Западе» Кёстлер, который неоднократно подвергался оскорблениям со стороны нейтралистов на Берлинской конференции, писал: «Наша цель состоит в том, чтобы привлечь на нашу сторону тех, кто ещё колеблется, разрушить влияние Жолио-Кюри, с одной стороны, и культурных нейтралистов из круга «Ле Тан Модерн» (Les Temps Modernes) - с другой» [184].

Оспаривание интеллектуальной основы нейтралитета было одной из главных целей американской политики времён холодной войны, и теперь оно предлагалось в качестве официальной точки зрения Конгресса. Представитель ЦРУ Дональд Джеймсон объяснял: «Существовало особое беспокойство по поводу тех, кто говорил: «Ну, Восток - это Восток, Запад - это Запад, и к чёрту вас обоих». Мы старались переместить их хотя бы чуть-чуть к западному пониманию положения вещей. Многие считали, что нейтралитет... был позицией, скомпрометировавшей себя. Некоторые надеялись, что число сторонников этой позиции будет уменьшаться. Но, с другой стороны, я думаю, существовало общее понимание того, что нельзя было нападать на приверженца нейтралитета и говорить ему: «Ты плохой человек, ты совсем как комми», потому что это могло их подтолкнуть влево, что, конечно же, было нежелательным. Но, разумеется, нейтралисты являлись главной целью» [185].

Кёстлер тоже стал мишенью. Он даже не был приглашён на обсуждение его документа руководящим комитетом. Нетерпимость Кёстлера к разногласиям, его иррациональный гнев и высокомерное утверждение собственной гениальности уже убедили Вашингтон в том, что он скорее обуза, чем полезный ресурс. После июньской конференции Кёстлер регулярно проводил встречи у себя дома в «Вер Рив» с Бэрнхамом, Брауном, Раймондом Ароном, Ласки и другими членами «узкого круга». Как говорила Мамэн, он стал «совершенно одержим Конгрессом» и «почти не мог спать». Эти встречи не остались незамеченными. В августе 1950 года еженедельник Французской коммунистической партии «Л'Аксьон» сделал впечатляющий вывод, что Кёстлер планировал организовать террористическую группу в своём доме вместе с Бэрнхамом и Брауном.

Теперь Джоссельсон был убеждён в том, что умеренный тон имел значение, если Конгресс за свободу культуры собирался достичь одной из своих главных целей - победить колеблющихся. Ответом штаб-квартиры ЦРУ было требование удаления Кёстлера от центрального положения в организации. Таким образом, человек, который составил «Манифест за свободу культуры», теперь был устранён. В третьем пункте Манифеста говорилось: «Мир может быть обеспечен только тогда, когда каждое правительство подчиняется контролю и проверке его действий со стороны людей, которыми оно управляет» [186].

ЦРУ, маргинализируя Кёстлера и скрытно управляя тем, что должно было стать крупнейшим скоплением интеллектуалов и «вольнодумцев», успешно нарушало ту самую декларацию прав, за которую оно платило. Для того, чтобы пропагандировать свободу выражения мнений, Управлению сначала надо было её купить, а потом ограничить. Рынок идей был не так свободен, как казалось. Для Кёстлера это стало ошеломляющим предательством. Он заболел «нервным расстройством», вылетел в Штаты и оттуда с горечью наблюдал за тем, как Конгресс за свободу культуры отходил от его идей.

Другим важным человеком, с которым работал Конгресс, был Артур Шлезингер. Он являлся частью того, что Стюарт Хэмпшир, Исайя Берлин и Стивен Спендер прозвали «аппаратом, контролирующей группой». Поздравляя в письме Ирвинга Брауна после встречи в Берлине, Шлезингер с энтузиазмом заметил: «Я думаю, что мы здесь построили очень мощный инструмент политической и интеллектуальной борьбы» [187]. Шлезингер немного разбирался в таких вопросах, получив ценный опыт во время работы в военное время в Управлении стратегических служб в Отделе исследований и анализа, получившем прозвище «кампус» из-за своей непринуждённой атмосферы.

Шлезингер поддерживал тесные связи с элитным «клубом» ветеранов УСС, многие из которых, включая его самого, впоследствии стали ведущими политиками и советниками президента. Он знал Аллена Даллеса, который с самого начала пригласил его в Исполнительный комитет радиостанции «Свободная Европа», созданный ЦРУ в 1950 году. Его участие было скрыто от общественности путём создания дочерней организации - Национального комитета за Свободную Европу. Шлезингер также был в курсе тайных операций, когда он работал помощником Аверелла Гарримана, руководителя «Плана Маршалла» в Европе. Шлезингер вспоминал: «Существовало общее мнение, что Советский Союз тратил много денег на организацию работы среди своей интеллигенции, мы должны были что-то сделать в ответ на это» [188].

При Гарримане он стал участвовать в секретном распределении совместных фондов среди европейских профсоюзов, часто имея дело с Ирвингом Брауном. Отношения Шлезингера с Брауном теперь были спаяны общей тайной.

Шлезингер оказался одним из немногих людей не из Управления, которые с самого начала знали об истинном происхождении Конгресса за свободу культуры. Он позже признавал: «Благодаря моим связям с разведкой я знал, что первоначальное заседание Конгресса в Берлине было оплачено ЦРУ. Казалось не лишённым смысла помочь людям, стоявшим на нашей стороне. Из всех статей расходов ЦРУ Конгресс за свободу культуры казался наиболее достойным и успешным» [189].

Одной из первых задач Шлезингера было убедить Бертрана Рассела, одного из почётных покровителей Конгресса, не уходить в отставку. Философ грозился это сделать после прочтения «злорадных отчётов» Хью Тревора-Роупера в газете «Манчестер Гардиан» (Manchester Guardian), которые описывали события в Берлине как нечто, сильно напоминающее сборище нацистов.

Посетив Рассела в Лондоне вместе с Кёстлером 20 сентября 1950 года, Шлезингер слушал, как Рассел рассказывал о своей тревоге по поводу доклада Тревора-Роупера (который был одобрен Э.Дж. Эйером) и о своём решении уйти в отставку. Рассел холодно относился к Кёстлеру (философ в своё время ухаживал за Мамэн, и остатки ревности между двумя мужчинами по-прежнему препятствовали их дружбе), но в конце концов согласился с аргументами Кёстлера и Шлезингера.

Бертран Рассел, математик и философ, стал всемирно известен в 1950 году, получив британский Орден Почёта и Нобелевскую премию. В своё время он встречался с Лениным и испытал к нему чувство антипатии: «Его хохот при мысли о принесённых в жертву людях заставил мою кровь стынуть в жилах. Мои самые яркие воспоминания связаны с его фанатизмом и монгольской жестокостью».

Рассел поразил своих поклонников в 1948 году, когда в повреждённом бомбами главном зале Вестминстерской школы предложил пригрозить Сталину атомной бомбой [190]. В то время Рассел был «жёстким антикоммунистом и требовал, чтобы с нашей стороны военная мощь и перевооружение взяли верх над всеми другими вопросами» [191]. Рассел также получил приз от Департамента информационных исследований, от которого с радостью принимал «время от времени маленькие лакомые кусочки».

Но если тогда Рассел был «ястребом», то к середине 1950-х годов он начал призывать к ядерному разоружению (как писал один поэт, «его аристократическая задница сидела на лондонской брусчатке вместе с королевами и коммунистами») [192]. Казалось, его политические взгляды изменялись вместе с направлением ветра, и он причинил много неприятностей Конгрессу и его американским покровителям за годы своего патронажа, пока окончательно не ушёл в отставку в 1956-м. Но сейчас его имя добавляло блеска и потакало слабости Джоссельсона к знаменитостям.

Как и Рассел, все остальные почётные президенты были философами и «представителями только появившегося евро-американского мышления» [193].

Бенедетто Кроче был политическим консерватором и монархистом, который не тратил время на социализм или организованную религию (его произведения входили в список запрещённых книг Ватикана). Теперь, когда ему уже исполнилось 80 лет, он был почитаем в Италии в качестве красноречивого отца антифашистов, человека, открыто бросившего вызов деспотизму Муссолини и ставшего признанным моральным лидером Сопротивления. Он также служил ценным контактом Уильяма Донована накануне высадки союзников в Италии.

Кроче умер в 1952 году, и его место занял дон Сальвадор де Мадариага (Don Salvador de Madariaga), который также был тесно связан с Донованом в рамках Европейского движения. Джон Дьюи (John Dewey), возглавлявший Комитет по защите Льва Троцкого, представлял взгляды прагматичного американского либерализма. Карл Ясперс, немецкий экзистенциалист, был безжалостным критиком Третьего рейха. Как христианин он однажды публично бросил вызов Жан-Полю Сартру, чтобы выяснить, действительно ли тот принимает десять заповедей. Жак Маритен, либеральный католический гуманист, был героем французского Сопротивления, а также другом Николая Набокова. Исайя Берлин собирался присоединиться к этому розарию философов-покровителей, но передумал, опасаясь, что такая публичная поддержка антикоммунистического движения могла бы подвергнуть опасности его родственников на Востоке.

Однако он обещал оказать поддержку Конгрессу в пределах его скромных возможностей. Лоуренс де Новилль вспоминал: Берлин так поступил, зная, что Конгресс получал тайное финансирование от ЦРУ. «Он знал о нашем участии, - говорил де Новилль. - Я не знаю, кто ему это сказал, но думаю, что один из его друзей в Вашингтоне» [194].

Как и в случае со всеми профессиональными организациями, первые дни существования Конгресса были отмечены постоянными перестановками в рядах членов, боровшихся за должности. Дени де Ружмон (Denis de Rougemont), никогда не бывший коммунистом и происходивший из нейтральной Швейцарии, стал председателем Исполнительного комитета.

Ружмон, автор книги «Любовь и Запад», происходил из немарксистских антифашистских левых. После войны он был диктором на радиостанции «Голос Америки» и тесно сотрудничал с Франсуа Бонди (Francis Bondy) в Европейском союзе федералистов, задачи которого впоследствии осуществлял при тайной поддержке ЦРУ (о чем, как позже признался, он не знал), возглавляя находящийся в Женеве Европейский центр культуры, существующий до сих пор.

На должность генерального секретаря Джоссельсон активно лоббировал своего кандидата Николая Набокова, который уже пробовался на главную роль, когда декламировал на Берлинской конференции: «Из этого Конгресса мы должны создать организацию для войны. Нам необходим постоянный комитет. Мы должны сделать так, чтобы он вовлёк в работу всех людей, все боевые организации и использовал все методы борьбы с перспективой на действие. Если мы этого не сделаем, то рано или поздно нас всех повесят. Часы давно уже пробили двенадцать» [195]. И Набоков был избран на эту должность.

Кроме своего старого друга Джоссельсона Николай Набоков имел могущественных покровителей. Одним из них был Чип Болен, «этот породистый американец», который сделал Америку «настоящим домом» для Набокова в начале 1940-х и оставался для него «образцом для подражания, советчиком, часто... утешителем». Другим покровителем был Джордж Кеннан, который ранее сильно расстроился, когда Набоков получил отказ в принятии на государственную службу. Имя Набокова также появилось в сверхсекретном списке персонала для ведения психологической войны, рекомендованного на ответственные посты и переданного в канцелярию секретариата американской армии в 1950 году [196]. Такая комбинация мощных политических покровителей гарантировала, что получение допуска к секретной информации пройдёт для Набокова легче, чем несколько лет назад.

Ирвинг Браун в качестве казначея предложил Набокову оклад в шесть тысяч долларов. Набоков, чьи два маленьких сына поступали в школу, получал в то время восемь тысяч долларов за преподавание в консерватории Пибоди и в колледже Сары Лоуренс и заявил, что ему нужно больше: «Не забывайте, что в этой работе возникнут представительские расходы. Я не собираюсь устраивать вечеринки, но мне придётся встречаться со многими людьми, задабривать их, приглашать на обед и т.д.» [197].

На самом деле Набоков любил устраивать вечеринки, и он ещё организует много роскошных приёмов за счёт ЦРУ в течение следующих 16 лет, однако на данный момент вопрос о зарплате Набокова не был решён. Ирвинг Браун, который имел доступ к большому благотворительному фонду, держал в рукаве и многие другие козыри. Будучи энергичным сторонником Конгресса, он естественным образом стремился финансировать поддерживаемое ЦРУ французское рабочее движение Force Ouvriere в его попытках сломать коммунистические профсоюзы докеров в Марселе: они постоянно блокировали поставки по «Плану Маршалла» и доставку американского оружия. Вопрос был решён, когда Джеймс Бэрнхам выступил в январе 1951 года с обещанием повысить зарплату Набокова.

«Другие распоряжения, которые компенсируют мне значительные потери доходов, будут отданы здесь, в Европе, и не станут вноситься в отчётность о деятельности» [198], - сказал Набоков Брауну, по-видимому, совершенно не удивлённому таким «гибким» подходом Бэрнхама к бухгалтерской отчётности. В течение первого года Бэрнхам «вёл» Набокова.

Было принято решение, что Ласки останется в Берлине и будет редактировать «Монат», который разместится в штаб-квартире немецкого филиала Конгресса, а Джоссельсон и Новилль переедут в Париж и возглавят там главный офис, оставаясь на связи с Ирвингом Брауном, который получил задание арендовать и оборудовать подходяще место. Готовясь покинуть Германию, Джоссельсон и Новилль узнали об интересных переменах в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне: Аллен Даллес только пришёл на службу в Управление и привёл с собой помощника Тома Брейдена. Ситуация должна была измениться.

Аллен Даллес пришёл в ЦРУ в декабре 1950 года на пост заместителя директора по оперативным вопросам. Это было поле с огромными возможностями, предоставлявшее Даллесу полномочия не только по сбору разведданных, но также и по контролю подразделения Фрэнка Уизнера - Управления по координации политики. Одним из первых его действий стало принятие на службу Тома Брейдена, одного из самых лихих офицеров УСС, человека, который оброс большим количеством связей на высоком уровне со времени своего возвращения в гражданскую жизнь. Худой, светловолосый, с резкими, благородными чертами лица, Брейден сочетал в себе образы Джона Уэйна, Гэри Купера и Фрэнка Синатры. Он родился в 1918 году в городке Дюбук, штат Айова. Отец Брейдена был страховым агентом, а его мать писала любовные романы. Она привила ему любовь к книгам Ринга Ларднера, Роберта Фроста и Эрнеста Хемингуэя. Он изучал политологию в Дартмутском университете, который закончил в 1940 году; начало войны произвело на него столь сильное впечатление, что он вступил в британскую армию. В 7-й бронетанковой дивизии 8-й армии, прославившейся как «Крысы пустыни» (Desert Rats), он стал лучшим другом Стюарта Олсопа. Оба они вступили в УСС и были парашютированы в оккупированную Францию, чтобы сражаться в лесах вместе с коммунистическим Сопротивлением. После войны Брейден и Олсоп вместе написали книгу «Без огласки: УСС и американский шпионаж», где представили УСС как организацию, дававшую своим людям «возможность пережить самые удивительные приключения со времён короля Артура».

Вернувшись к гражданской жизни, Брейден провёл следующие несколько лет в борьбе за создание постоянной разведывательной службы. В конце 1950 года Аллен Даллес позвонил ему и попросил стать его помощником в ЦРУ. Брейден согласился. Под кодовым именем Гомер Д. Хоскинс Брейден сначала работал без портфеля, номинально входя в состав УКП Уизнера, но реально взаимодействуя напрямую с Даллесом. Через несколько месяцев он обрёл глубокое понимание пропагандистского наступления коммунистов и ограниченности американского ответа. «Как странно, думал я, наблюдая за этими событиями, что коммунисты, которые боятся вступать куда-либо, кроме коммунистической партии, получают массу союзников в ходе организационных войн, а мы, американцы, присоединяясь ко всем, сидим в одиночестве из-за своего косноязычия» [199].

Уильям Колби (William Colby), будущий директор ЦРУ, пришёл к такому же выводу: «Коммунисты не скрывали своей веры в то, что они называли «организационным оружием»: организуй партию в качестве ключевого войска, но затем организуй и все остальные фронты - женские группы, культурные группы, профсоюзы, крестьянские группы, кооперативы - целый арсенал организаций, так, чтобы можно было включить как можно больше людей в стране в состав этих групп и тем самым подчинить их в общих чертах коммунистическому руководству» [200].

«Если другая сторона может использовать идеи, замаскированные под местные, а не выглядящие как поддерживаемые или стимулируемые Советами, то и мы должны быть в состоянии использовать идеи, замаскированные под местные», - доказывал Брейден [201]. Анализ УКП Уизнера убедил Брейдена в том, что его проектам не хватало концентрации внимания. Один сотрудник ЦРУ описывал это как «кучу оперативного хлама». Брейден вспоминал: «Существовал Отдел международных организаций, но он представлял собой мешанину из мелких заданий и не нёс никакой важной функции. Я подошёл к Элу {Аллену Даллесу) и сказал: «Почему бы нам не объединить эти вещи в одно подразделение». Возможно, Эл как раз и надеялся, что я предложу нечто в этом роде» [202].

Даллес встретил эту мысль с энтузиазмом, но другие сотрудники ЦРУ, считавшие, что тайные операции означали свержение недружественных иностранных лидеров, таких как Хакобо Арбенс (Jacobo Arbenz), пришли в оцепенение. Зарождающееся Управление представляло собой наполовину университетский факультет (его даже называли «кампусом»), наполовину группу полицейских и разбойников. Наряду с курящими трубки выпускниками Йеля здесь были люди, по словам Брейдена, не понимавшие, что война закончилась. Они были опасно упрямыми, и их мышление совпадало с идеями людей типа генерала Макартура, который хотел продолжить Корейскую войну бомбардировками Маньчжурии, или министра военно-морских сил, который в 1950 году призвал мир готовиться к очередному глобальному столкновению.

Брейден объяснял: «Я был гораздо больше заинтересован в идеях, на которые направлен огонь коммунистов, чем в раздувании пожара в Гватемале. Я был скорее «интеллектуалом», чем фанатиком» [203].

Начальник отдела Брейдена попытался заблокировать его предложения, заявив, что тот «пересёк черту» - мелочный бюрократический манёвр. За этим последовал «ужасный бой», который Брейден проиграл. Он сразу же отправился в кабинет Даллеса и подал в отставку. Даллес в ярости схватил телефон и позвонил Фрэнку Уизнеру: «Что, чёрт возьми, происходит?».

Брейден вспоминал: «Аллен растоптал Уизнера. Он полностью встал на мою сторону, и вот таким образом я организовал Отдел международных организаций (International Organizations Division, IOD - ОМО), подчиняющийся заместителю директора по планированию, которым был Уизнер. Но я не обращал особого внимания на Уизнера и отвечал за свои действия непосредственно перед Алленом. Хотя мне приходилось обходить Фрэнка осторожно, поскольку он являлся моим начальником» [204].

Формирование этого нового подразделения совпало по времени - и его деятельность была санкционирована - с новой директивой Совета национальной безопасности СНБ-68 (NSC-68). Подготовленный в марте 1950 года новым директором Штаба политического планирования Полом Нитце (Policy Planning Staff; Paul Nitze), сменившим Кеннана, документ СНБ-68 стал «высочайшим документальным символом холодной войны» и был основан на положении о существовании мирового коммунистического монолита, руководящий дух которого располагался в Кремле [205]. В директиве сообщалось: «Практические и идеологические соображения... приводят нас к выводу, что у нас нет другого выбора, кроме как продемонстрировать превосходство идеи свободы путём её конструктивного применения». Философ Карл Ясперс незадолго до этого заявил: «Истина тоже нуждается в пропаганде».

Директива была мандатом, который давал американским воинам холодной войны полномочия для принятия «конструктивных» мер, чтобы обеспечить торжество истины над обманом. Бюджетные ассигнования, выделенные на СНБ-68, подтвердили важность этой задачи: сумма в 34 миллиона долларов, потраченная на психологическую войну в 1950 году, должна была быть увеличена в четыре раза в течение ближайших двух лет.

Государственный секретарь Эдвард Барретт заявил: «В борьбе за умы людей истина способна стать особенным американским оружием. Она не может быть отдельно взятым оружием, поскольку пропаганда истины сильна только тогда, когда она связана с конкретными действиями и политикой... очень умелая и насыщенная кампания истины также необходима, как и военно-воздушные силы» [206]. Истина, как и весь век, должна была принадлежать Америке. Если обман необходимо использовать для содействия правде, да будет так. Кёстлер назвал это «борьбой с тотальной ложью во имя полуправды».

Брейден говорил: «Целью Отдела по международным организациям было объединение интеллектуалов против того, что предлагалось Советским Союзом. Идея того, что мир будет поддаваться своего рода фашистской или сталинистской концепции искусства, литературы и музыки, представляла собой ужасающую перспективу. Мы хотели объединить всех людей - художников, писателей, музыкантов и их последователей, чтобы продемонстрировать, что Запад и США посвящают себя свободе выражения мнений и интеллектуальных достижений, без жёстких рамок в отношении того, что вы должны писать, что вы должны говорить, что вы должны делать и что вы должны рисовать, как это было в Советском Союзе. Я думаю, что мы сделали это чертовски хорошо» [207].

Отдел международных организаций действовал на основе тех же принципов, которыми руководствовался Уизнер в управлении некоммунистическими левыми. Целью поддержки левых групп было не их уничтожение или даже доминирование над ними, а, скорее, поддержание благоразумной близости с ними и контроль над их мышлением, обеспечение их рупором для выпуска пара; в крайнем случае предполагалось наложить окончательный запрет на их общественную деятельность, если они станут слишком радикальными. Брейден направил чёткие инструкции своим только что созданным отделениям ОМО в Европе: «Ограничивайте финансирование теми суммами, которые частные организации могут потратить, не вызывая подозрений, скрывайте масштабы американских интересов, помогайте сохранять честную репутацию организаций, не требуя от них поддержки всех направлений американской официальной политики» [208].

Новое подразделение Брейдена было создано для того, чтобы улучшить базу для таких институтов, как Конгресс за свободу культуры, руководство которого теперь несло ответственность перед Брейденом. Реальные цели Конгресса были уточнены. Он не должен быть центром агитации, но представлять плацдарм в Западной Европе для остановки дальнейшего распространения коммунистических идей. Он должен был участвовать в широкой и сплочённой кампании давления с тем, чтобы убедить интеллектуалов отмежеваться от коммунистических и дружеских им организаций. Нужно было поощрять интеллигенцию к разработке теорий и аргументов, которые были направлены не на массовую аудиторию, а на небольшую элиту групп влияния и на государственных деятелей, которые определяли политику. Это подразделение не являлось инструментом для сбора разведывательных данных, и агентов из других подразделений ЦРУ предупреждали не использовать его в качестве такового. Оно должно было обеспечить «независимую» поддержку целям американской внешней политики, которые состояли в создании единой Европы (посредством членства в НАТО и Европейском движении, причём последнее получало существенную финансовую помощь от ЦРУ), в которую вошла бы объединённая Германия. Оно выступало в качестве эмиссара достижений американской культуры и работало над искоренением негативных стереотипов, распространённых в Европе, особенно во Франции, о якобы культурной бедности Америки. Также оно отвечало на негативную критику других аспектов американской демократии, в том числе ситуацию с гражданскими правами.

Люди, выбранные организационным комитетом для того, чтобы вдохнуть жизнь в заново укреплённый Конгресс, в обязательном порядке проходили проверку службой безопасности, как и те, кто был тесно связан с контролирующим аппаратом, а также все будущие сотрудники Конгресса. Представителями ЦРУ были Майкл Джоссельсон и Лоуренс де Новилль. Их потребности обслуживались специально выделенным чиновником, который в течение трёх лет поддерживал связь с равным ему по рангу коллегой в Вашингтоне, в свою очередь, отчитывавшимся перед главой отдела ОМО. Начальник Третьего отдела следил за Конгрессом. Он подчинялся заместителю начальника отдела ОМО и начальнику отдела (Брейдену). По мере роста Конгресса назначались дополнительные сотрудники Управления для того, чтобы следить за его финансами и деятельностью. То, что Кёстлер первоначально задумывал как «маленькую, скромную операцию в стиле Вилли Мюнценберга» с «небольшим количеством денег, крошечным персоналом и отсутствием Коминформа за нашими спинами» [209], теперь стало ресурсом одного из самых быстрорастущих подразделений ЦРУ [210].

Верный своим методам Брейден решил вести операцию QKOPERA за рамками дозволенного и с этой целью попросил Новилля ничего не говорить о своей деятельности Роберту Тэйеру (Robert Thayer), человеку Уизнера, управлявшему французским подразделением. Минуя Брейдена, Аллен Даллес дал указание Новиллю «держаться рядом с Ирвингом Брауном и выяснять, что тот делает»; Новилль вскоре доложил Даллесу, что это «было почти невозможно, посколько он работал так, как будто это была его личная операция, и никогда не говорил, что он делал» [211]. Неудивительно, что Даллес, Уизнер и Брейден так никогда и не приобрели репутацию хороших управляющих.

Джоссельсон и Новилль быстро организовали подразделение в Париже и разобрались с «хозяйством», как называли в Управлении внутреннюю структуру, общую для любой деятельности на передовой линии.

Пока они занимались оборудованием помещений, Набоков прибыл из Нью-Йорка для того, чтобы занять свой пост генерального секретаря, разместившись с Патрисией Блейк в небольшой квартире на улице д'Ассас, с видом на Люксембургский сад. «В Западном мире не существовало современных прецедентов и моделей, - писал он об организации, которую теперь представлял. - Никто раньше не пытался мобилизовать интеллектуалов и деятелей искусства в масштабе всего мира для целей борьбы в идеологической войне против угнетателей умов и для защиты того, что называли избитым термином «наше культурное наследие». Такой вид идеологической войны до сих пор был уделом сталинистов и нацистов...

Вести рациональную, холодную как лёд и решительную интеллектуальную войну против сталинизма, не попадая в манихейскую ловушку фальшивой правды, представлялось существенным для меня, особенно в то время, когда в Америке эта идеологическая война становилась сценически истеричной и крестоносно параноидальной» [212].

С энергией и энтузиазмом, которые редко его покидали, Набоков набросился на новую работу в качестве импрессарио культурной холодной войны.

В мае Конгресс «представил» особо ценного культурного перебежчика на пресс-конференции в Париже - молодого культурного атташе посольства Польши, поэта и переводчика «Пустоши» Чеслава Милоша (Czeslaw Milosz).

Он был членом польской делегации на конференции в «Вальдорф Астории» в 1949 году, и там, по словам Мэри Маккарти, после его «первого знакомства с демократическими левыми он просто влюбился в нас». Виртуозно организованное Набоковым появление Милоша на стороне «ангелов» было одним из первых больших успехов Конгресса.

Вскоре после этого Набоков в сопровождении Дени де Ружмона отправился в Брюссель, для того чтобы присутствовать на ужине, устроенном журналом «Синтез». Затем он поспешно вернулся назад для содействия работе «Друзей свободы», своего рода клуба при Конгрессе, который занимался организацией встреч французских студенческих групп по всей стране и в Доме молодых друзей свободы в Париже. В середине июня Набоков снова был в пути, на этот раз направляясь в Берлин, где он должен был читать лекцию на тему «Искусство при тоталитарной системе». «Для меня, конечно же, это не «лекционный тур», - писал он Джеймсу Бэрнхаму, - но мой первый контакт с полем деятельности в Германии» [213].

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...