Главная | Обратная связь
МегаЛекции

РАЗГОВОРНАЯ РЕЧЬ КАК ОСОБАЯ СИСТЕМА





 

Какие представления у нас возникают, когда мы думаем о разговорной речи? Видимо, это короткие фразы — реплики, обращенные к другому, т. е. к собеседнику, и рассчитанные на ответную реакцию. Иными словами, нам прежде всего представляется речь диалогическая — говорит то один, то другой, то третий. Далее, это речь "простая", т. е. не книжная, без всяких слов типа следовательно, исходя из, включая, по мнению и т. п. Конечно, в разговоре предложения заведомо короче, чем на письме: без причастных и деепричастных оборотов, без приложений наподобие Сергеев, хирург с двадцатилетним стажем работы в Центральной городской больнице. Конструкции типа принимая во внимание тоже там едва ли встретятся. Зато, вероятно, там часто будут встречаться всякие "нерекомендуемые" словечки — этот, как его, ну, в общем, такой весь и другие "слова–паразиты".

Эти представления приблизительно соответствуют действительности. Вместе с тем не они являются главными в описываемом далее подходе к научному изучению разговорной речи (сокращенно — РР). Итак, уточним прежде всего объект исследования, как его впервые представили авторы книги "Русская разговорная речь" (1973).

Прежде всего РР, которую изучают авторы этой книги, — это отнюдь не просторечие, не разговоры любых людей на лавочке или завалинке. Это, однако, и не та разговорная речь, которая представлена в литературных произведениях в виде "прямой речи" персонажей (о прямой речи как факте литературы см. фрагменты работы Л. Я. Гинзбург в приложении 1, "Тексты"). Это и не речь учителя у доски, докладчика или телеведущего, хотя указанные жанры существуют как раз только в устной форме.

Что же в таком случае имеется в виду?

Имеется в виду спонтанная, непринужденная устная речь образованных носителей современного русского литературного языка. Эта речь лишена черт просторечия и свободна от "уличного" жаргона и диалектизмов.

Самое же важное — это то, что РР рассматривается как особая, отдельная языковая система. Поэтому, как сразу отметили авторы книги "Русская разговорная речь", термин речь здесь условен. Следовало бы говорить о разговорном языке, но словосочетание "разговорная речь" уже стало привычным, и авторы не стали ломать традицию.



РР (по крайней мере в современной русской культуре) существует параллельно с системой кодифицированного литературного языка (сокращенно — КЛЯ). Три особенности внеязыковой ситуации влекут за собой использование РР:

• 1) неподготовленность, спонтанность речевого акта;

• 2) непринужденность высказывания;

• 3) непосредственное участие говорящих в речевом акте.

Непринужденность определяется наличием между участниками

речевого акта неофициальных отношений. Поэтому, например, из круга рассматриваемых текстов выпадает обмен мнениями на каком–нибудь официальном собрании, где говорящие в соответствии с ситуацией пользуются устной формой КЛЯ. Иначе говоря, вне поля нашего внимания останутся высказывания типа "Уважаемый Петр Николаевич справедливо заметил, что… Я же, со своей стороны, придерживаюсь несколько иного мнения".

Речь телеведущего или радиоведущего может, а иногда и должна, выглядеть как непринужденная. На деле же она всегда обдуманна и в нашей традиции ближе к стилю и манере речи людей образованных. Опытные и очень свободно держащиеся перед камерой телеведущие говорят, что они о камере забывают. Да, но ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы не выходить из уже созданного образа, как это виртуозно делает, например, Светлана Сорокина. Таким образом, хорошая публичная речь должна выглядеть непринужденной и спонтанной, не являясь таковой. То есть собственно разговорной в указанном понимании она не является.

Зато безусловный интерес для изучающих РР представляют разговоры в автобусе или в магазине, если их участники говорят на литературном языке, а не пользуются просторечием. Это значит, что нас будут интересовать диалоги типа: Вам на следующей! — Уже? А не за угол?

• Или: — Кило за одиннадцать, пожалуйста, покрупнее.

• Или: — А тридцать шестой есть?

Критерий (3) не исключает разговоры по телефону, поскольку телефонные беседы в общем случае, если вы не звоните в официальное учреждение и не оставляете сообщение на автоответчике, предполагают столь же непосредственное участие и взаимодействие собеседников, что и разговоры лицом к лицу.

Ситуации, когда общение автоматически, естественно, ведется непринужденно, определяются культурой и обычаями. Соответственно это отражается и в языке, и в речевых жанрах, речевом этикете. В разных языках ситуативное разграничение РР и КЛЯ может быть весьма различным. Например, по моим наблюдениям, высокообразованные представители австралийского академического сообщества в своих устных обменах мнениями гораздо дальше от КЛЯ, чем их британские собратья — в Англии иной речевой этикет. В Австралии студенты могут обращаться к своим наставникам просто по имени, минуя все титулы. В Германии я не могла добиться от младших коллег иного обращения, нежели "фрау профессор". Нередко в пределах одной ситуации — например, в беседе врача и пациента, студента и преподавателя и т. д. — используются и РР, и КЛЯ, что представляет собой особую задачу для исследователя.

И все же главное в том подходе к изучению РР, который был некогда предложен М. В. Пановым, состоит в обнаружении в РР качеств особой по сравнению с КЛЯ системы.

РР предлагается считать особой системой потому, что на каждом ее уровне, будь то фонетика, морфология или синтаксис, действуют закономерности, свойственные именно РР в противоположность КЛЯ.

Что это за закономерности и чем они обусловлены?

В самом общем виде особенности РР связаны с тем, что значительная часть информации содержится не в тексте самого высказывания, а в ситуации общения, взятой в целом (так называемая конситуативность разговорной речи). Соответственно говорящий (неосознанно, но неуклонно) ориентируется на то, что слушающий без труда сумеет извлечь нужную ему, хотя и не присутствующую в явном виде, информацию: ведь слушающему в той же мере доступен многослойный контекст ситуации общения.

Из чего этот контекст складывается? Это прежде всего время и место действия, которые являются общими для участников коммуникации; мимика и жесты участников коммуникации, особенности стиля общения, т. е. речевой этикет, принятый в данной среде, и т. д.

Прочтите следующие минидиалоги, записанные на магнитофон и приведенные в книге "Русская разговорная речь. Тексты" (М., 1978) (курсивом выделены пояснения авторов книги; знак / указывает на неокончательную интонацию, // - на окончательную. Идеограмма угу условно передает утвердительное междометие, произносимое с закрытым ртом).

1. А. Я там (где спит ребенок) открыла (окно) / ничего?

Б. Где? У Кирилла?

А. Угу//.

Б. Хорошо / хорошо //.

А. Посмотри / не открылось бы много (широко) II.

2. А. А разрезать ему яблоко у тебя нет? Б. Как это нет // Вот // (дает нож).

А. Ты что его / с собой носишь?

Б. Я не с собой / а он у меня в сумке лежит //.

Ясно, что в диалоге (1) местоимение там в реплике А рассчитано на однозначное понимание со стороны Б. И Б переспрашивает не столько затем, чтобы уточнить, сколько для продолжения обмена репликами.

В диалоге (2) первая реплика А несомненно подразумевает нож, а не какой–либо иной режущий инструмент. Поэтому Б и отвечает Как это нет, имея в виду, что нож есть.

Представьте себе, что Б отвечает, как это называют учителя в школе, "полным ответом": "Нет, я не ношу этот нож с собой, он лежит у меня в сумке". Мало того, что такая фраза звучит неестественно, она еще и двусмысленна: если Б ходит с сумкой, это, видимо, и значит, что нож она носит с собой.

Очевидно, что восполнение текста здесь излишне и ломает саму структуру диалога. В этом и состоит системность: "пропуски" в РР — это не случайности, а закономерности ее структуры, иначе говоря, это вообще не пропуски, это структурные особенности PP.

 

3. РАЗГОВОРНАЯ РЕЧЬ И ПОНЯТИЕ "НОРМЫ"

 

Отдельный вопрос — это пределы, в которых располагается в РР "норма". Ясно, что фраза А разрезать ему яблоко у тебя нет? является "правильной" только в особых условиях. И если ее предъявить информантам изолированно, то образованные носители русского языка правильной такую конструкцию не признают. Однако эта фраза как раз характерна для "хорошей", т. е. естественной РР: именно так говорят между собой хорошо знакомые люди в непринужденной ситуации.

Нормы РР высоко вариативны — в РР не только "возможны", но именно необходимы синтаксические конструкции, лишенные союзов, с нехарактерным для КЛЯ порядком слов. В РР "правильно" в смысле естественности и нормативности сказать (1) У меня двенадцатый английский / это в Германии не знаю какой //; (2) мне резалку / не мазалку //; (3) тетилидины куда / в маленькую //; (4) Ты включил? //; (5) Метро автобус / ничего //.

Здесь реплика (1) произносится в разговоре о размерах женской одежды — говорящая не знает, какому немецкому размеру соответствует двенадцатый по английскому стандарту. Реплика (2) произнесена в семье, где все ножи делятся на используемые для резания, т. е. острые, и те, которыми можно только мазать — масло, паштет, джем и т. п., — отсюдарезалки и мазалки. Реплика (3) содержит характерную для РР модель образования притяжательного прилагательного не от одного имени по типу мамин, петин, а от сочетания двух имен: дядиванин инструмент, бабыкатина подушка, васильсеменычево место. В (4) нормой является ненасыщенная валентность прямого объекта, поскольку обычно она ясна из контекста: едва ли отвечающий будет переспрашивать, что он должен был включить — телевизор или чайник. В (5) такой же нормой является бессоюзная структура фразы, где предикат подразумевается: очевидно, что темой является поездка на метро и затем автобусом, а ничего значит, скорее всего, что ехать либо не так долго, либо не так утомительно.

Тем не менее вариативность РР имеет достаточно четкие пределы, например, фраза У меня к вам опасение // не является нормативной даже для РР, поскольку нарушает нормы сочетаемости русского языка.

В то же время эксперимент, проведенный авторами книги "Русская разговорная речь" (1973), показал, что определенные характерные для РР фразы и конструкции воспринимаются образованными носителями русского языка как естественные, когда их предъявляют в устной форме, но отвергаются теми же информантами как "неправильные", если те же фразы предъявляются в письменной форме.

Это были фразы типа: носки я рада что купила //; принеси мне во что завернуть //; Родители что не сказали / это конечно очень нехорошо. Встречались даже случаи, когда именно отвергнутые формы записанного высказывания ранее были зафиксированы в устной речи того же информанта. Итак: то, что представляется нормой, будучи воспринятым на слух, воспринимается как неправильное или просторечное, будучи представленным в виде обычного текста.

Не менее интересно и следующее наблюдение, сделанное в рамках того же эксперимента. Исследователи интересовались, насколько "приемлемыми" высокообразованным информантам представляются слова типа сгущенка и попутка (о машине), фразы во что завернуть и чем писать. С лингвистической точки зрения эти примеры дублируют друг друга: казалось бы, поскольку сгущенка и попутка — это одна и та же модель, то и отношение к ней должно быть одинаковым. На деле же это оказалось совсем не так. Ответы на однотипные в лингвистическом отношении примеры были разными: одни принимали попутку и отвергали сгущенку, другие — наоборот. Как мы видим, личные привычки и принадлежность говорящих к разным микроколлективам играют здесь немалую роль.

В РР силен элемент спонтанности, импровизации, пристрастий к использованию моделей, характерных для узкого круга людей, — например, данной семьи (ср. приведенный выше пример с резалками и мазалками).

Подход к РР как к особой системе, противопоставленной КЛЯ, позволяет под новым углом зрения изучать не только саму РР и стратегии общения, но и ряд других важных проблем. Одна из них — это проблема речевых ошибок. Ведь понятие ошибки содержательно только в сопоставлении с понятием нормы. Наличие в современном русском языке двух функциональных систем — разговорной речи и кодифицированного литературного языка — влечет за собой представление о наличии в нем двух различных норм и, как следствие, уточнение того, нарушение какой именно нормы стоит за той или иной ошибкой.

Грамматически правильные высказывания, следующие нормам КЛЯ, оказываются вычурными и неестественными, если они автоматически перенесены в ситуацию устного общения. Грамматическая норма сохранена, а стилистическая — нарушена, и притом грубо. Ведь образованные люди в непринужденной ситуации не говорят: "Учитывая вашу неизменную аккуратность в соблюдении сроков возвращения взятых у меня на время книг, я, разумеется, не колеблясь, одолжу вам этот словарь на некоторое не слишком длительное время". Вместо этого естественно сказать нечто вроде: "Да / пожалуйста / возьмите / только ненадолго / я знаю вы человек аккуратный //".

Итак, главный акцент при изучении РР и то новое, что удалось выделить на основе описываемого здесь подхода, — это системные свойства РР, обнаруживаемые при ее противопоставлении КЛЯ.

Среди важнейших системных свойств РР выделяются два противоположных по характеру, но безусловно типичных для РР явления — это синкретизм и расчлененность. Синкретизм — это, упрощенно говоря, стяжение "многого" в одно, своего рода уплотнение; соответственно, обратный ему процесс — это расчлененность.

В плане содержания синкретизм проявляется в особой частоте бессоюзных структур типа голова болит / выключи //; зонтик / промокнешь //; фраз типа это не доходя "Молока" //.

В плане выражения феномен расчлененности проявляется в таких типичных для РР единицах, как неоднословные номинации типа дай чем разрезать, есть чем писать, возьми чем укрыться. Кстати, эти же выражения, будучи расчлененными по форме, являются синкретичными по содержанию, поскольку чем писать — это и карандаш, и любая ручка, а чем укрыться — это практически все, что может быть использовано для такой цели — от одеяла до пальто.

С другой стороны, синкретизм в плане содержания проявляется в особой частоте слов–заменителей, слов — "пустышек" типа вещь, штука, дело, всякие.

В плане содержания расчлененность проявляется в высокой продуктивности производных слов, которые образуются окказионально для мотивированного обозначения предметов и процессов, т. е. в возможности в любой момент создать по продуктивной модели нужное слово. Это такие слова, как прочищалка, хваталка, держалка.

Вообще в РР действуют более многочисленные регулярные модели словообразования, чем в КЛЯ. Так, многие существительные, называющие "вещество", регулярно употребляются в значении "некоторое количество, порция данного вещества". Но при этом в РР у соответствующих имен возникает счетная форма, которой в КЛЯ, вообще говоря, нет. Так, в магазине мы постоянно говорим: два молока, три кефира, две сметаны (причем это могут быть пакеты, бутылки, коробки, пачки); в столовой: два борща (т. е. две тарелки), два кофе (две чашки), две рыбы (две порции рыбы, независимо от того, сколько кусочков эту порцию составляют); в аптеке: две ваты (т. е. две пачки), три зеленки, два валокордина (указано количество флаконов), три "звездочки" (три коробочки вьетнамской мази).

В РР "можно" далеко не все, но куда больше, чем в КЛЯ. Хотя, как мы видели, запреты в ней тоже есть — как грамматические (*у меня к вам опасение), так и стилистические (приведенный выше пример, где об одалживании книги говорится с неуместным в данном случае использованием КЛЯ).

 

4. ОБЩНОСТЬ "АППЕРЦЕПЦИОННОЙ БАЗЫ"

 

Конситуативность РР — это, помимо всего прочего, еще и общность так называемой "апперцепционной базы". Термин этот характерен для научного лексикона 1910–1920–х годов, и мы найдем его и в лингвистических работах Л. П. Якубинского о диалогической речи и в литературоведческих трудах Л. Я. Гинзбург. Не вдаваясь в детали, скажу, что под общностью апперцепционной базы имеется в виду одновременно общность прошлого опыта и одинаковое понимание того конкретного момента, когда происходит коммуникация.

Забавной, но от этого не менее поучительной иллюстрацией того, как проявляется отсутствие общей апперцепционной базы, служит памятный многим эпизод из детской книги Л. Лагина "Старик Хоттабыч". Оказавшись вместе с мальчиком Волькой на стадионе во время фубольного матча, волшебник недоумевает, почему столько прекрасных юношей ожесточенно сражаются за право обладать каким–то мячиком, и посылает на стадион ровно столько мячей, сколько игроков находится на поле.

Для РР вообще характерен "пропуск" тех фрагментов смысла, которые легко восстановимы из общности все той же апперцепционной базы. Это справедливо для самых разных конструкций. Приведу пример, касающийся одного весьма типичного такого случая. Это так называемый "нулевой глагол" (НГ) во фразах наподобие Это вы фарш //; Я у лее //; Ему кашу //; Я ему рубль //; Это вы про Олю //; Мне вчера горчичник //; Я не об этом //; Опять горло //; А ты тряпкой //.

Фразы с НГ для РР не просто характерны — если бы мы попытались регулярно заменять НГ на "полноценный" глагол, то наша речь немедленно утратила бы разговорный характер. Наполнение данного НГ смыслом зависит как от наличного словесного контекста, так и от контекста внесловесного, т. е. от всей совокупности факторов, которые были названы конситуацией. Конструкция Ты домой // может в одном случае осмысляться как "звонишь", в другом — как "едешь" или "идешь", в третьем как "берешь с собой" (книгу, работу). Возможность наполнения НГ демонстрирует фраза Я не об этом // - здесь возможны смыслы "думаю", "говорю" или "жалею", но это, видимо, и все. Во фразе Мне вчера горчичники // почти наверняка имеется в виду смысл "поставили".

Итак, в РР ситуация и общность широко понимаемого контекста не служат некоей "добавкой" к выражаемому словами. Внесловесная составляющая РР входит в коммуникативный акт на равных правах со словесной тканью. Это принципиально отличает РР от КЛЯ как в его устной, так и в его письменной форме.

"Вклад" контекста как внесловесной составляющей разговорного коммуникативного акта важно понимать не только при изучении собственно РР, но и при изучении речи ребенка. Ведь детская речь как таковая существует именно как речь разговорная.

Как мы уже упоминали (см. с. 126), разнообразные особенности речи ребенка нередко объясняются именно спецификой устной коммуникации и вкладом невербальной составляющей — в первую очередь ситуативной обусловленностью большинства высказываний.

Не меньшую роль играет понимание особенностей РР при общении с лицами с дефектами речи и слуха, а в особенности — для понимания специфики жестового языка глухих.

Здесь существенно иметь в виду два момента.

1. В современной педагогической практике — коррекционной и реабилитационной — педагогами и врачами широко используется жестовый язык глухих. В данном случае я имею в виду не общение, обучение и воспитание собственно глухих и слабослышащих, но всевозможные варианты реабилитационной и коррекционной работы с детьми и взрослыми с нарушениями слуха, речи и коммуникации вообще.

Поскольку жестовый язык глухих, как уже упоминалось, — это законченная знаковая система, то ему можно обучать так же, как и любому другому языку. Поэтому при необходимости он эффективно используется в коррекционной педагогике как знаковая система, временно замещающая естественный язык. Но жестовый язык замещает естественный язык именно в функции разговорной речи. Поэтому существенно понять ту специфику РР, о которой я говорила выше в данной главе.

2. В структуре самого жестового языка, как уже говорилось (см. с. 146 и далее), многое объясняется именно его опорой на конситуацию, на контекст. Тот факт, что жестовый язык функционально эквивалентен именно разговорной речи объясняет в нем не меньше, чем особенности кинетической модальности, в которой жестовый язык функционирует. Иначе говоря, разговорность и конситуативность в структуре жестового языка "весят" не меньше, чем то, что жесты исполняются руками и отчасти головой.

Конечно, общность апперцепционной базы — это условие восприятия и понимания не только разговорной речи, но и самых разных культурных коммуникативных феноменов — от жестов и ритуалов до символики цвета и текстов художественной литературы. Я же хотела ограничиться только одним видом коммуникации — самым базовым, а именно языком повседневного общения.

Любопытный пример соотношения словесного и внесловесного являет собой такой сугубо "разговорный" жанр, как монологи М. М. Жванецкого.

Юмор разговорных монологов Жванецкого в значительной мере основан именно на том, что обыгрывается концентрированная общность апперцепционной базы исполнителя и зрительного зала: пропускается все, что можно пропустить. Паузы значимы не менее текста, но автором они тщательно отмерены и аккуратно размещены ради восполнения пропущенного. Именно такой принцип общения со слушателями сделал монологи Жванецкого совершенно особым культурным и языковым явлением. Автор даже в самые тяжелые времена умудрялся обходиться без "эзопова языка" — он ограничивался указанием "адресов" и принадлежности, как это имеет место во фразе тетилидины куда / в маленькую //.

Известен популярный монолог Жванецкого, где, за исключением местоимений, словесного материала практически нет, поскольку с помощью мимики, жестов и некоторых невнятных междометий автор дает слушателям понять, что текст очень значителен по содержанию, но притом он полностью нецензурный.

Совершенно закономерно то, что лучшие работы Жванецкого принципиально непереводимы на другой язык — их надо не переводить, а адаптировать к другой апперцепционной базе, т. е. транслировать в другую культуру.

 

 

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

 

Текст учебного пособия, как и всякий текст, имеет конец. Конец имеет и учебный курс. В отличие от учебника и курса подлинный процесс обучения конца не имеет — разве что мы бросаем этот процесс на середине пути.

К сожалению, вне зависимости от предмета, обучение нередко следует забавной схеме, которую я когда–то нашла у А. К. Звонкина.

Пусть взрослого человека учат считать до десяти по–японски: ити, ни, сан, си, го, року, сити, хати, ку, дзю. Допустим, вы выучили эту последовательность. А теперь решите задачу: мама купила на базаре ку яблок и дала по ни яблок каждому из си детей; сколько яблок у нее осталось?

Человек, который через месяц длительных тренировок выучил эту нелегкую науку и освоил счет в пределах дзю, несомненно, обладает прекрасной механической памятью. Но механическая память не имеет ничего общего с интеллектуальными способностями, а главное — ничему не служит и ничего не развивает.

Все мы рождаемся с почти безграничными возможностями к познанию многообразия мира. Человеческий способ эффективной переработки информации — это структурирование многообразия путем выделения в нем значимых, центральных мотивов и связей.

Я от души надеюсь, что изучение психолингвистики для вас не превратится в "освоение счета в пределах дзю".

 

ОТВЕТЫ НА "ЗАДАЧИ"

 

 





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:
©2015- 2020 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.