 |
И. С. Бах не оставил наследника.
|
|
|
|
Ни один из его выдающихся сыновей не является в этом смысле наследником, ибо не в состоянии продолжать традиции отца.
И не только сыновья.
Никто не может, и никогда не сможет.
Уже через много лет после Баха другой, пожалуй, единственный в истории музыки гений, который приближается к нему по грандиозности (пожалуй, даже и равный ему) Людвиг Ван Бетховен, познакомившись (только для себя) и осознав баховскую музыку, произнесет самое глубокое из всего, что сказано о Бахе:
«Не ручьем, а океаном должен он зваться!»
(игра слов: Бах по-немецки – ручей).
Из океана ничего не вытекает, в него все впадает, океан –могучая законченная структура.
Именно это поняли и сыновья Баха.
Они осознали, что в эту сторону продолжения и пути нет. И я прекрасно понимаю, что у Бетховена не было возможности познакомиться со всей музыкой Баха (вся музыка не найдена и сейчас).
Иначе Бетховен мог бы сказать, что Бах – и Ручей, и Океан.
Знакомство с музыкой Баха вырвало целый год из жизни Моцарта. Он, Моцарт, написал за этот год немало бездарной (!!!) музыки, пытаясь подражать великому Себастьяну. (Здесь я испугался слова «бездарный», оно с трудом воспринимается рядом с абсолютным символом гениальности – именем Моцарта. Скажем» лучше: неинтересной музыки.)
Ибо Моцарт с его невиданной гениальностью должен был испытать потрясение, когда он играл для себя баховскую музыку.
Тогда-то ему и показалось, что он может продолжать сочинять как баховский наследник.
Но, увы!!!
Роберт Шуман, познакомившись с музыкой Баха, сказал: «Все мы – пигмеи перед ним». И, как это сейчас странно не прозвучит, выходит, что
Дети И. С. Баха были реально озабочены той же проблемой, которую высказал пушкинский Сальери.
|
|
|
Получается, что и это высказывание Сальери – не просто злоба завистника, а интереснейшая и серьезная проблема.
Вот сыновья Баха и сделали свое благое дело для человечества.
Для того чтобы начать новую волну музыкального развития, необходимо было сделать вид, что папы как бы не существовало.
Только в этом случае и появилась возможность пойти по другой дорожке, исследовать иные музыкальные пути.
И только через несколько поколений,
пройдя по прекрасным дорогам венских классиков,
познав сказочные сады романтиков, мир узнал о Бахе, музыка которого обрушилась на человечество во всем своем величии. Но она уже не смогла ничему и никому помешать.
И вот результат:
через много лет после смерти И. С. Баха на концерте,
в котором звучала музыка любимого сына Баха Иоганна
Христиана, в числе прочих слушателей сидел крохотный
мальчишка. Потрясенный музыкой до глубины души он
звонким голосом закричал: «Вот именно так надо писать
музыку!»
Этим восторженным малышом был
Вольфганг Амадеус Моцарт.
Глава 8
Патриотическая
Живя на Западе и читая много западных книг о музыке, киплю благородным возмущением от вопиющей несправедливости.
Композиторов Могучей кучки, словно сговорившись, называют русскими националистами. Борюсь, как могу, но... один в поле не воин.
Все силы русского музыкознаник должны восстать против подобного определения. (Меняю стиль от возмущения.) Ибо определение сие ими, коварными западниками, дано не из музыки композиторов-кучкистов исходя, а сугубо из их, наших музыкальных гениев, порой слишком запальчивых высказываний.
Отрицали, видите ли, западное музыкальное образование в виде консерваторий, обзывали Рубинштейна то Тупинштейном, то Дубинштейном, а то и Нудинштейном. Было, не спорим.
|
|
|
Мусоргский Чайковского даже «попкой» и «квашней» обзывал.
Иногда помягче: «сахарином» или «патокой». И все за музыку его прозападную.
Да чего там говорить: Мусоргский с Балакиревым порой такое в переписке загибали, что и не все сегодняшние красно-коричневые осмелились бы.
И немцы у них плохие, и французы (особливо их Дебюсси), да и братьям-славянам досталось (Сметана, скажем, по-ихнему толкованию «испростоквашил» музыку). А уж об евреях-то и говорить нечего – русскому человеку от евреев – прямые убытки.
Вот так почитаешь все это да и впрямь поверишь, что порченные они, композиторы, матерые. Дескать, национализмом дюже загноились.
Только ведь умные люди говорят, что артиста сугубо на сцене смотреть надо, по сцене и судить. А что артист этот делает опосля того, как Сто раз Гамлетом на сцене умер,
Сто раз мир с головы на ноги переворачивал, да не перевернул;
какой он, родименький, дома или там в гостинице, какой самогон хлещет, или кого в постель тащит,
то вроде не дурного и не постороннего ума дело судить.
Надоело ему, актеру, сто раз в год над Офелией плакать, вот и хочется ему в жизни и подругу повеселей, и друзей поприличней, чем Розенкранц с Гильденстерном. Чтоб не на смерть его в аглицкие земли возили, а на похмелку в соседний магазин.
Сие в психологии называется компенсацией. Компенсация нужна актеру нашему, Гамлету разнесчастному. Вот так и композиторов-кучкистов русских определять надобно – не по тому, что они, сердешные, в письмах друг другу изливали
(а не читай чужих писем, Запад, сами же рассуждаете о тайне переписки!),
а по тому, что они в музыке насочиняли.
А в музыке своей они даже на понюшку табаку не националисты.
Как называется лучшее произведение «националиста» Балакирева?
Да «Исламей».
Тьфу ты! И название какое-то нерусское, а музыка – даже
страшно подумать – фантазия на восточные темы. Вот те
и националист!!!
А националист Кюи, вообще понаписал столько всего, а ничегошеньки в веках не осталось. Нет, вру, осталось – скрипачи очень любят играть его (чур, антисемиты, в обморок не падать!!!) «Еврейскую мелодию». Вот, значит, и еще одного националиста нашли.
А уж музыкантам, да и простым музыкальным любителям Запада, про Римского-Корсакова как русского националиста и вообще стыдно заикаться, ибо грешок у них, западных, есть –
|
|
|
больно они его «Шахерезаду» любят.
Как увидят в афишах стокгольмских или амстердамских про сказки арабско-корсаковские, так и кресла уютные у телевизоров голливудских своих бросают.
Уж больно мелодии там, в этой коварной «Шахерезаде», красивые да и гармонии не хуже: слушать – любота! И, вообще, ежели подумать, то получается: и наши композиторы, да и вроде как не наши вовсе. Какие-то и впрямь исламские или иудейские (прости, Господи!) музыкальные сочинители.
Хотя так говорить тоже грешно – у Римского-то-Корсакова «Испанское каприччио» ну здорово звучит – самое что ни на есть испанское.
А в его опере «Садко» (только, не ругайтесь: за правду-то грех ругать!) самые удачные и любимые широкими народными кругами три номера:
Песня Варяжского гостя, Песня Индийского гостя да Веденецкого (так на Руси называли когда-то итальянский город Венецию.)
И ежели бы только на Западе любимые, то еще ладно – можно им диверсию приписать: выбирают, мол, специально. Так ведь на самой Руси-матушке любимые. Да и слава Богу, на дворе – не 1937 год: за космополитизм не расстреляют и в Соловки не сошлют.
А когда народ просвещенный «Князя Игоря» Бородина слушает, то не только арией русского князя, но и чуждыми половецкими плясками заслушивается.
И отдельно в концертах играют, как великую симфоническую музыку.
А слушает народ-то как! Любо-дорого посмотреть! А балетмейстеры в театрах друг с другом сражаются – кто «восточнее» поставит!
А костюмы-то какие шьют словно не в степи восточный народ танцует, а в гареме у нефтяного магната!
Да ведь и Бородин-то наш до сих пор не своим именем зовется. Ему бы по отцу зваться (прошли те времена ненастные, когда боялись правду говорить), а не по крепостному Порфирию Бородину, к которому гений наш российский никакого отношения не имел, но на которого был записан при рождении.
Ну, тогда по отцу-то нельзя было, потому что незаконный сын.
Теперь можно!
|
|
|
Давайте и назовем:
Александр Лукич Гедиани – сын князя грузинского Луки Степановича Гедиани.
А глаза-то какие миндалевидные у сына! И смотреть долго не надо – прям грузинская царская кровь!
Так чего-же тогда, спрашивается, русские-то музыки сочинители-националисты так испаниями да италиями с индиями увлекались. А ежели оперы писали, то из давних времен. Или вообще сказки.
Да потому, что не националисты они русские, а русские же романтики.
А как ты есть романтик, то следуй всеобщему закону
романтиков – беги от действительности, как Лист бежал,
как Берлиоз, как Шуман, куда угодно беги: в прошлое,
в сказку, в далекие экзотические страны.
Лишь бы не в гоголевско-салтыковско-щедринско-достоевской России оставаться.
И бежали, да еще как.
Я нарочно Мусоргского не трогаю: ему, гению нашему сердешному, компании подходящей и на Руси нет.
Потому он, как и Бах, – не барокко, а Космос; как и Шостакович – не неоклассик, а всемирный Борец со Злом.
Вот и Мусоргский – не русский националист, не романтик, а – вне всяких стилей. Он вообще, горемыка наш гениальный, в спиртном-то и завяз, и умер с перепоев.
(Но это цена, которую сверхгении платят за право не вписываться ни в какие рамки.)
Он, Мусоргский, вообще, может, и понял, кто он.
Но вот вслух признаться бы не смог; потому даже друзья его по «кучке» хоть талант «Мусорянина» и признавали, но чаще идиотом звали.
И то: всю почти музыку будущего предвосхитил,
ни Шостакович без него,
ни Равель,
ни Прокофьев,
ни, опять же, Шниттке.
ни «пятерка» французская. У французов этих из XX века он, Мусорянин наш, главным образцом был.
А как не сказать о Равеле французском. Он так в Мусорянина влюбился, что музыкальный подвиг совершил –
для оркестра все «Картинки» его переложил.
А что он, Модест-горемыка, в своих письмах писал:
«Мели Емеля – твоя неделя». Его дело. Он письма эти
не для печати иностранной писал, а для друга закадычного.
И давайте, господа, не будем вмешиваться в частную, можно сказать, переписку. Потому как грех это великий.
Глава 9
О драме моего детства
(нелюбовь и примирение)
Мне в детстве не повезло:
я очень рано познал нелюбовь.
Маму любил, папу любил, друзей любил.
А невзлюбил лишь советскую власть.
Уж как она навязывалась, как себя любить заставляла: и кнутом, и пряником.
И влюбила-таки в себя многих-многих (а, может, притворялись?). Но мне не повезло – не удалось этой власти обрести мою взаимность.
И виноват в этом Федор Михайлович Достоевский.
А, может, не он.
Может, сам я виноват: не по годам рано им увлекся. Читать его начал, когда мне было только 12 лет.
|
|
|
Рано, конечно, теперь понимаю, но ничего уж не поделаешь.
Прочитал я его, Достоевского, «Преступление и наказание» и... невзлюбил советскую власть. Все думали, что я перерасту эту нелюбовь свою (даже вкусы, а не только взгляды, меняются: в детстве в рот не могут взять маслины, а потом – не оторваться).
Но я своей нелюбви не перерос.
Слава Богу, дожил до того, что она, эта власть проклятая, сама себя изжила.
Но какое же отношение «Преступление и наказание» имело к моей нелюбви и к этой власти? А вот какое.
Прочитав роман два раза подряд, я пришел к убеждению, что вместе с еще 250 миллионами живу в одном из двух возможных государств Родиона Романовича Раскольникова.
Это он ведь обосновал ту двуединую идеологию, которую можно (нужно!) назвать фашистско-коммунистической.
Каким образом? А вот каким!
Раскольников планирует убийство старухи-процентщицы, чтобы после убийства забрать у нее деньги и разделить их между бедными.
Но поскольку Раскольников, как и Сальери, – не профессиональный убийца, а философ, то для совершения убийства ему нужно найти правовое или философское обоснование, которое позволит ему, во-первых, убить, а, во-вторых, оправдать убийство.
Вот его рассуждение и оправдание:
«...по моему разумению человечество делится на две категории – истинно люди и существа, необходимые лишь для размножения».
Так вот, согласно Раскольнико|ву, «истинно люди» для достижения высших целей имеют право преступить через кровь. То есть законы пишутся для «размноженцев», коих большинство; подлинно люди не признают этих законов, ибо им дано познание законов «высших». Чья это идеология?
Конечно же, «сверхчеловеков» – на ней вся идеология фашизма держится, ибо эта идеология фашистских концлагерей, где «сверхчеловеки» распоряжаются судьбой «недочеловеков».
Если бы я, читая роман, перестал размышлять дальше, все, быть может, так и закончилось бы – лишний раз подтвержденной нелюбовью к фашизму. Но я продолжил дальнейшие размышления.
Кто такая старуха-процентщица? Капиталист – владелец капитала. Что такое капитал, согласно Марксу? Стоимость, дающая прибавочную стоимость.
Что совершает Раскольников, убив старуху? Революцию! Ликвидирует владельца, экспроприирует капитал...
Знакомо? Конечно же, это путь ленинизма!
Итак, идеология фашизма (в его крайней форме – гитлеризме) и коммунизма (в его крайней форме – ленинизме) произрастает из единого идеологического зерна, оба пути ведут к убийству, в обоих принципах мышления
нарушена «только» одна-единственная
заповедь:
НЕУБИЙ!
Все остальное – софистика.
Когда я это понял, трудно мне стало жить, признаваясь в любви (или хотя бы не признаваясь в ненависти) к системе, базирующейся на убийстве).
Вспоминаю детство и краснею за некоторые эпизоды, когда вся моя нелюбовь к советской власти раскрывалась в общении с мамой и папой, ибо на кого еще можно было тогда обрушивать подобные идеологические выпады, не рискуя жизнью или хотя бы свободой.
Каждый день, когда все собирались дома, я начинал свои антикоммунистические высказывания, смело приглашая моих любимых родителей к дискуссии.
Моя бедная мама – убежденная коммунистка – сражалась со мной изо всех сил. Папа явно был на моей стороне, но он не хотел расстраивать маму, и цель у него была – успокоить обоих.
И вот однажды пришла к нам в гости Ася Семеновна, очень близкий друг семьи.
Настолько близкий, что мама не выдержала и пожаловалась ей на меня: «Не знаю, что с ним делать – несет сплошную антисоветчину – у меня уже сердце от этих разговоров болит»!
Ася Семеновна увела меня в другую комнату и спросила, чем я недоволен. А недоволен я, как вы понимаете, был советской властью.
Я обрадовался и, четко аргументируя, изложил по пунктам причины моей нелюбви.
Я был логичен, последователен, мудр и слегка язвителен. Никогда не забуду, что ответила на все мои доводы Ася Семеновна.
Она произнесла буквально следующее: «Ах, Мишенька, дорогой, советская власть-шмоветская власть – это все ерунда, мелочь, пустяк. Лишь бы мамочка была здорова».
Это прозвучало так неожиданно, так естественно и так верно, что я опешил и впервые не нашелся, что ответить.
Права была Ася Семеновна!
Мамино здоровье важнее советской власти. Да и антисоветизм ее высказывания был куда сильнее моего: он был спонтанный и мудрый.
|
|
|
