Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

II. О чужеродности «маусалапарвы» в составе «махабхараты»




 

В книге XVI «Махабхараты» рассказывается о гибели рода Яду, к которому принадлежит Кришна, стоящий во главе союза родственных племен -— ядавов, вришниев, андхаков и кукуров; именно в этом качестве — племенного вождя — и предстает Кришна на протяжении основного действия в «Маусалапарве», книге «О побоище палицами»1.

Открывается книга картиной зловещих предзнаменований2, за которой идет повествование о происшедшем в Двараке, столице Кришны, что низводит собственно эпический сюжет о перипетиях борьбы за царский престол между ветвями одного и того же рода — кауравами и Пандавами до положения композиционной рамки3.

В Двараке появляются святые мудрецы-риши, посредники между людьми и богами — Нарада, Канва и Вишвамитра. Вместо того чтобы, как положено по обычаю, с почетом встретить высоких гостей, — этот обряд многократно описан в эпосе, что указывает на его важность4, — юные яда-вы обряжают сына самого Кришны в женское платье, выдавая его за ожидающую дитя мать5. В ответ на глумливое обращение юношей к риши с вопросом о будущем ребенке старцы проклинают всех сородичей Кришны, предрекая Самбе рождение палицы на погибель всем соплеменникам, а Кришне — бесславную смерть. Появившуюся на свет железную палицу, растерев ее в порошок, бросают в океанские воды.

Многочисленные, сулящие беду приметы — град раскаленных камней, тучи-кабандхи в виде обезглавленных, лишенных конечностей тел — предвещают грозные события. Кришна вспоминает о проклятии Гандхари: супруга старого царя Дхритариштры, оплакивая павших в великой битве сыновей, предрекла Кришне и его сородичам печальный конец6. Опережая дальнейшее изложение, отметим, что причина гибели рода Кришны и его самого триедина: это, помимо проклятия мудрецов-риши и Гандхари, смертоносное Время.

Пытаясь придать событиям более или менее правильное течение, Кришна уводит соплеменников в паломничество к океанским тиртхам. И вновь нарушаются правила поведения индуиста в святом месте: вместо того чтобы думать об умерщвлении плоти, питаясь кореньями и плодами, люди берут с собой запретную пищу — хмельное и мясо, нарушая тем са­мым важнейшие пищевые запреты. Показательно, что располагаются «па­ломники» вместе с женами в тиртхе Прабхаса7, отмеченной высочайшей святостью, оскверняя разгулом религиозную святыню индуизма, уподоб­ляясь в этом смысле варварам-млеччхам4 Возникает пьяная ссора, пово­дом к которой служит упоминание об избиении спящих воинов из стана Пандавов, к которому причастен находящийся среди «паломников» воин старшего поколения Критаварман, родом из союзного ядавам племени.

Этот эпизод из «Сауптикапарвы», возникающий в памяти слушателей, служит прямой иллюстрацией нарушения правил ведения честного боя, т. е. воинской дхармы, и Критаварман повторяет судьбу одного из павших тогда воинов: ему в пылу возникшей хмельной ссоры отсекают голову.

Тема попрания кшатрийской дхармы мгновенно получает дальнейшее развитие, когда воины начинают без разбора разить друг друга. Потрясенный гибелью своих сыновей, Кришна в гневе вырывает из земли пригорш­ню травы эрака, и, превратившись в грозную палицу, та становится страш­ным оружием, уничтожающим всех подряд. Иными словами, именно Кришна выступает погубителем подвластных ему воинов в этом кратком, но давшем, однако, название всей книге эпизоде. Гнев, ярость, месть за по­губленных на его глазах сыновей — вот какими чувствами движим здесь Кришна9.

После кровавого побоища он отправляется на поиски своего старшего брата Баларамы. Тот погружен в медитацию на океанском берегу; знаме­нуя конец его земной жизни, изо рта у него вырывается белый змей и уст­ремляется к океану, с которым змей-наги ассоциируются в «Махабхарате». Судя только по описанию, — имя его не называется, — это вселенский змей Шеша-Ананта, выступающий иногда воплощением Вишну, а пред­ставляет его на земле Баларама.

Простившись с братом, Кришна находит приют в лесу, и тут его, при­легшего под деревом отдохнуть10, настигает стрела охотника по имени Джара11, который принял Кришну за оленя. Стрела попадает в единствен­ное его уязвимое место — в пятку, причем объяснение этому дается кос­венно, через воспоминание Кришны о неких словах, сказанных риши Дур-васасом, который обмазывал по обряду тело, очевидно, младенца Кришны остатками ритуальной пищи — риса, сваренного на молоке.

Краткость упоминания об этом событии, которое вводится как само со­бой разумеющееся, по ассоциации, должна говорить о его общеизвестно­сти, между тем более распространенное в эпико-пуранической традиции толкование уязвимости Кришны связано со ссылкой на другой эпизод из его детства: Деваки, мать будущего героя, купая дитя, держала его за пятку, которая не была поэтому омыта в Ганге. Так что здесь избрано ме­нее популярное, чем обычно дается, объяснение — таков один из штрихов принадлежности сюжета о побоище палицами к иной, не к магистральной линии кришнаитской сюжетики.

Согласно распоряжению Кришны, его друг и мифологический парт­нер Арджуна прибывает в опустошенную Двараку (с этого места происхо­дит возврат к основному сюжету эпоса, в котором Арджуна играет едва ли не главенствующую роль) и застает там старого Васудеву, отца Кришны; тот умирает, не в силах вынести горя. Арджуна уводит к себе в Хастина-пуру шестнадцать тысяч жен Кришны (подчеркнем, что в обычном описа­нии бога-героя в «Махабхарате» не указывается столь многочисленный состав его гарема), а покинутую людьми Двараку поглощают океанские воды.

По пути на караван, ведомый Арджуной, нападает дикое племя абхи-ров, определяемых как дасью, аналог «местных» варваров. Арджуна ока­зывается неспособным уберечь женщин, которые признают в нем своего супруга-защитника, заместившего Кришну. Ослабевают руки воина, плохо подчиняется ему тетива лука Гандивы, заканчиваются стрелы в неиссякае­мом колчане, не является ему волшебное оружие, дарованное когда-то бо­гами. Абхиры уводят большую часть женщин, причем некоторые из них уходят по доброй воле, и в Хастинапуру прибывают, таким образом, толь­ко остатки каравана.

Завершается книга рассказом Арджуны, который приходит в обитель риши Вьясы, о случившемся в Двараке, и тот предрекает скорый уход Пан-давов.

Содержание «Маусалапарвы» представлено, таким образом, двумя бло­ками: первый связан со случившимся из-за палицы (musala) и является центральным для этой книги, давшим поэтому ей название; второй содер­жательный блок включает происходящее после гибели Кришны, и главное действующее лицо здесь — герой эпоса Арджуна.

Обстановка в Двараке (кн. XVI) перед самым началом трагических со­бытий отмечена «знаками перевернутости» обычного порядка вещей. На улицах, усыпанных осколками драгоценных камней, кишат крысы (3.4); журавли ухают точно совы, а козы воют как шакалы (3.5); у коров рожда­ются ослята, у мулов — верблюжата, у собак — котята, а у мангустов — крысята (3.7). Нарастает бесстыдная греховность людей, пренебрегаю­щих брахманами, предками и богами (3.8); жены обманывают мужей, мужья — жен (3.9). Появляются природные аномалии: солнце движется слева направо (3.10), планеты сталкиваются друг с другом (3.14). Отпра­вившиеся в религиозное паломничество с запасами хмельного, вришнии оскверняют тиртху Прабхаса (4.6, 7, 9); пищу, предназначенную брахма­нам, пропитав хмельным, бросают обезьянам (4.13); неистовое пьянство сопровождается весельем, в котором принимают участие танцоры и мимы (4-14).

Общий рисунок происходящего сходен с тем, который характерен для конца Калиюги — периода, предшествующего мировой катастрофе, пралае12. Человеческие пороки, попрание варновой дхармы, выражающее­ся в непочтительном отношении к брахманам, нарушение общепринятых обычаев и, в частности, обряда приема почетного гостя, несоблюдение пи­щевых запретов, унижение женщины, притеснения, творимые чужеземца-ми-млеччхами, и, наконец, природные аномалии — те же самые по сути своей явления наблюдаются и в Двараке накануне ее гибели, и во Вселен­ной в целом перед наступлением мировой катастрофы,* пралаи, сопрягая идею гибели рода с гибелью мира.

Типологически первичный героический слой содержания эпоса ис­пользует развернутые описания боя, которые строятся по определенному канону. Оружием чаще всего является лук, причем изображается подробно последовательность действий лучника: накладывание стрелы на тетиву, натягивание тетивы, обрушивание ливнем стрел и т. д. Основная форма во­енных столкновений в эпосе — поединок, так что великая битва эпоса предстает цепью отдельных поединков колесничих воинов. Для стиля ба­тальных эпизодов характерно обилие формул, среди которых количествен­но доминируют те, которые включают в свой состав традиционные, посто­янные эпитеты и мифологические сравнения.

Что касается содержания эпитетов, то они, как правило, подчеркива­ют добродетели сражающихся вне зависимости от того, к какому стану те принадлежат. В батальных сценах, где исключительно велика концен­трация мифологических сравнений, герой уподобляется богу, чаще всего Индре, тогда как антагонист — демону, и общая картина эпической битвы выглядит как борьба богов и демонов, что и получает отражение в фор­мульных сравнениях на тему «основного мифа» или его вариантов13.

В совершенно ином стиле изображаются батальные события, происхо­дящие в священной тиртхе Прабхаса. Отметим, что великая битва эпоса, само описание которой занимает четыре книги, названные по именам пол­ководцев кауравов («Бхишма-», «Дрона-», «Карна-» и «Шальяпарва»), имеет место также на святой земле, на Поле Куру, Поле дхармы -— на Ку-рукшетре. Кришна упоминает о том, что видел истребление царей из рода Куру (5.8, 18), но схватка его соплеменников между собой — лишь слабый отзвук великой битвы бхаратов, случившейся 36 лет тому назад. То, что происходит в Прабхасе, сродни пьяной драке, имеющей мало общего с ве­ликой эпической битвой, также братоубийственной по своему характеру, однако совершенно иной по своим причинам, масштабам и приемам описания. Между тем и здесь отчетливы ассоциации с изображением Калию-ги: в разгоревшейся ссоре сын разит отца, а отец — сына (4.40); ср. тексту­альное совпадение с этим описания в книге «Лесной» (с. 391).

В тиртхе начинается повальное пьянство (mahapanam — 4.14), и Ююдхана-Сатьяки, воин из ядавов, «возбужденный хмелем» (madotka-tah — 4.16), упрекает Критавармана в том, что тот совершил деяние, не­достойное кшатрия, в нарушение дхармы напав на спящий лагерь Панда-вов (об этом рассказывается в «Сауптикапарве», «Книге об избиении спя­щих воинов»).

Так, события «Маусалапарвы» некоторым образом сопрягаются с ос­новным сюжетом эпоса, повествующего о борьбе за престол между Панда-вами и кауравами во имя торжества дхармы. Однако и в «Сауптикапар­ве» ощущается некоторая «чуждость» главной линии эпического действия: центральный персонаж ее — Ашваттхаман, сын Дроны, полководца вои-нов-кауравов, побудительный мотив его поступка — месть за смерть отца, вероломно погубленного Пандавами, а главное божество в этой книге — Шива, противостоящий Вишну-Кришне14.

Сын Кришны — Прадьюмна, «лучший из колесничных воинов» (rathinam srestho — 4. 18), также выказывает презрение Критаварману, и тот «в страшной ярости» (paramakruddhah — 4.19) поминает Прадьюмне злодейское убийство в той давней битве тяжко раненного воина (4.20), что также, как и нападение на спящих, есть вопиющее попрание кшатрийской дхармы. Таким образом, вновь возникает перекличка с перипетиями той давней битвы, подспудно звучит мотив неминуемой кары за нарушение во­инского долга. Ююдхана в ярости (kruddhah — 4.27) налетает на Критавар­мана и мечом сносит ему голову.

Кришна (Хришикеша — 4.28; Джанардана — 4.30; Кешава — 4.34; Гу­битель Мадху — 4.42; Мадхава — 4.43)15 до поры не вмешивается в схват­ку; «мощнопламенный» (mahateja — 4.30) герой не выказывает гнева даже тогда, когда «опьяненные хмелем» (panamadavista), «движимые яростью» (coditas... manyuna) воины переходят всякие границы честного боя, швы­ряя объедки в Ююдхану (4.31).

И только когда «гневный» (kruddha — 4.32) Прадьюмна, его сын, убит на глазах у Кришны, тот в «ярости» (kopaj — 4.34) вырывает пучок травы эрака, мгновенно превращающийся в «грозную, железную, подобную вад-жре», т. е. оружию бога Индры, палицу (musalam ghoram vajrakalpam ayomayam — 4.35). Являясь словно бы воплощением смертного часа, Кришна разит своих сородичей. «Понуждаемые превратностью Времени» (kalaparyayacoditah — 4.29), «гонимые Временем» (kalacoditah — 4.56), воины «в ярости» (rusito) хватаются за эраку, и та в их руках тоже кажется ваджрой (4.37), олицетворяющей в поэтике мощь удара. Все это является следствием кары, насланной брахманами (4.38); ср. слова Кришны о том, что ядавы погибли из-за проклятия брахманов (brahmasapat — 5.3).

«Словно в огонь мотыльки», падают воины-ядавы,»но даже не помыш­ляют о бегстве (4.41). Кришна, воздев палицу — поистине символ этой схватки, — вначале стоит недвижимо (4.42), но после гибели сыновей без­жалостно громит всех. И только колесничему Кришны — Даруке вместе с воином по имени Бабхру, «мощнопламенным покорителем вражеских го­родов» (mahateja... parapuramjayam — 4.45), удается увести разъяренного героя на поиски старшего брата Баларамы.

Подводя итоги изображению этого боя, занимающего чуть менее главы в «Маусалапарве», подчеркнем некоторое однообразие стиля, что естест­венно, впрочем, для батальных эпизодов «Махабхараты»: описываются, в основном, безудержная ярость, гнев воинов, выраженные постоянными эпитетами и характеристиками. Немногочисленные сравнения (оружия — с ваджрой, гибнущих воинов — с мотыльками, летящими на огонь) тради-ционны, однако мифологическое сопоставление одной стороны с богами, а другой — с демонами, характерное для картины великой битвы эпоса, от­сутствует полностью, так как отсутствует сопоставление этой схватки с битвой богов и демонов. И не из луков поражают ядавы друг друга, их оружие — трава, волшебным образом превращающаяся в палицы. Не по­единки следуют один за другим, а в нарушение правил ведения боя один воин бьется против множества противников (см., например: 4.33). Т. е. ал­люзии той эпической битвы поверхностны и случайны.

Несомненно, важнейшим персонажем «Махабхараты» является Криш­на16, родственник героев Пандавов, друг и соратник одного из них — Ард-жуны, его колесничий на поле брани, и в то же время — верховное божест­во Вселенной, а не просто аватара Вишну. Это фигура сложная, причем воспринимаемая традицией постоянно во всем комплексе своих аспектов.

Как же выглядит бог-герой в «Маусалапарве»? Это его сына Самбу юноши посмели нарядить беременной женщиной и вместе с ним глуми­лись над гостями-риши (2.4). Услышав проклятие мудрецов, осознавая свой близкий конец, Кришна произносит: «Так и должно быть!» (bhavitavyam tathety — 2.13; слово bhavitavyam означает также судьба). «Владыка мира, он не пожелал отвратить (назначенный ему) конец» (krtantam anyatha naicchat kartum sa jagatah prabhuh — 2.14); несколько иное значение слова krtanta — судьба. Видя схватку разъяренных воинов, Криш­на понимает, что таков «поворот Времени»17 (kalasya paryayam — 4.30,42), и после гибели сыновей выступает орудием Судьбы-Времени (4.34, 35,44).

Кришна сам выбирает себе участь: «В лес удалившись, буду вершить я подвижничество вместе со своим братом Рамой» (5.9). После его кончины Кришна-Васудева, «знающий все пути (сущего), наделенный божествен­ным оком», предается йогической медитации (5.16). Понимая, что настало «время ухода» (sankramanasya kalam), он останавливает индрии (cakaren-driyasanniroddham) — 5. 18. Прекратив действие не только чуъстъ-индрий, но и речи, и разума, достигает он состояния великой йоги (5.19). И его, «по­груженного в йогу» (yogayuktam), стрелой поражает охотник.

В описании конца земной жизни Кришны на смену его облику покор­ного судьбе племенного вождя приходит изображение предающегося йо­гической медитации подвижника и одновременно — верховного бога. Охотник видит перед собой «Пурушу, одетого в желтое, многорукого» (purusam... pltambaram... anekabahum — 5.20); ср. характеристику Кришны в самом конце «Маусалапарвы»: «четырехрукий», «одетый в желтое» (9.79). Покончив с земным существованием, Кришна взмывает ввысь, «осенив благодатью» (vyapya laksmya) небо и землю (5.21). На небесах «старые», ведийские, боги во главе с Индрой встречают Кришну по всем правилам приема почетного гостя (5.22,24,25)™, как обычно приветствуют героев, павших в честном бою. В восприятии традиции удерживается еди­ное представление о Кришне — как о вожде-герое и о высочайшем боже­стве: bhagavan ugrateja narayanah prabhavas cavyayas ca / yogacaryo... stha-nam prapa svam... aprameyam (5.25) — «Бхагаван, грозный пылом Нараяна, источник жизни неисчерпаемый, наставник в йоге... достиг своего не знающего себе равных места» (т. е. стпханы — места пребывания индуист­ского бога на небесах). Идентифицируя Кришну с древним, возможно, або­ригенного происхождения, богом Нараяной, который осмысливается, как и в видении Маркандеи (брахманский пассаж из «Араньякапарвы»), в каче­стве «источника жизни», традиция указывает и на роль Кришны-наставни­ка в йоге (yogacarya), в уста которого вложено учение «Бхагавадгиты»19.

Несколько противоречат изображению Кришны как Все-бога его смерть от стрелы охотника и вознесение на небо. Здесь словно бы смеши­ваются отдельные черты сюжетов, принадлежащих к различным циклам кришнаитской мифологии.

В завершающем «Маусалапарву» фрагменте повествования, когда Арджуна рассказывает риши Вьясе о случившемся, упоминается о том, как действовал Кришна в битве на Курукшетре: он был колесничим Арджуны, но тот разил своими стрелами вражескую рать лишь после того, как Криш­на испепелял ее огнем {9.19, 21). Надлежащее понимание смысла этого высказывания приходит далее, заключенное в словах риши Вьясы, который, называя Кришну «древним риши» (puranarsi), указывает на то, что он облегчил ношу земли, освободив весь мир (9.28, 29), т.е. явился земной аватарой Вишну20.

Не пытаясь разъять на отдельные составляющие весь комплекс идей, связанных с изображением эпического Кришны, отметим разительный контраст между описанием его в «Маусалапарве» — это герой-вождь, воз­главляющею! объединение ядавов, вришниев, андхаков и др., слепо поко­ряющийся Времени-судьбе, — и многоплановым изображением этого бога в «Махабхарате».

В качестве примера обратимся к славословию Арджуны в адрес Криш­ны из книги XIV «Ашвамедхикапарва» («О жертвоприношении коня»). В тяготах великой битвы Арджуна «забыл» наставление Кришны — «Бхага-вадгиту», и тот дарует ему знание «Анугиты». В ответ Арджуна славит Кришну гимном (51.6— 23), который носит благодарственный характер21. Единственным именем в вокативе — Мадхусудана, т. е. Погубитель Мадху (51.7, 9), имплицитно выражен призыв повторить демоноборческий подвиг Вишну, который расправился с демонами Мадху и Кайтабха. Именем Мад­хусудана зафиксирован, таким образом, аватарный аспект образа Криш­ны, который в эпосе разделяет с Вишну его имена и деяния.

К числу традиционных относятся такие определения адресата гимна, как vibhu «могучий» (51.9) и nalineksana «лотосоокий» (5\.14); индивиду­альное определение Кришны как главы вришниев (vrsnikulodvaha — 51.6) единично. Основные же характеристики его в гимне имеют религиозно-фи­лософский смысл: atmo... paramo (51.14) — Высочайший Атман; visva-karman, visvatman, visvasambhava (51.5) — Создатель, Атман и Источник Вселенной, т. е. космический бог Тотальности (visva в контексте гимна оз­начает Вселенная); ср. далее — 52.24: Кришна раскрывается как adhyatma — Высший Абсолют. Таким образом, его именование и характе­ристики воспроизводят в гимне Арджуны разные грани божественного образа: это и глава рода, и аватара Вишну, и высочайшее начало Вселенной; при этом все черты прославляемого гимном Кришны слиты воедино.

В так называемой эпической части гимна, в «мини-рассказе» о божест­ве, намечаются следующие смысловые группы. Именно Кришне приписы­вается решающая роль в победе Пандавов над соперниками: «Твоею мило­стью... достигнута победа, повержены враги и возвращено царство...» (51.6); «Это тобой была спалена рать (Дурьодханы), поверженная мною...» (51. 18); ср. те же идеи в рассказе Арджуны мудрецу Вьясе. Именно Криш­на подсказал Арджуне способ, как сокрушить противников, и прежде всего

Карну (51.79, 20).

Иной аспект описания адресата гимна — через цепочки отождествле­ний — связан с характерным приемом славословия, в котором использу­ются в модифицированном виде мотивы ригведийской Пурушасукты (Х.90)22. Пожиратель жертв, т. е. Агни, есть порождение теджаса (пыла) Кришны, земля и небо — майя его (51.9); улыбка — лунный свет, времена года — череда индрий, дыхание — пребывающий в вечном движении ве­тер, гнев — это смерть, а милосердие — пребывающая в лотосе Шри (51.77,72).

Еще один содержательный слой гимнового прославления Кришны Арджуной представлен атрибутированием ему основных космологических функций — творения и разрушения мира: «Именно ты порождаешь разно­образие извечной совокупности сущего, землю и поднебесье, движущееся и неподвижное» (51.70); «Тебя провозглашают (несущим) погибель (nidhanam) в конце каждой юги» (51.73). При отсутствии в «Махабхарате» сложившегося понятия триады космологическая функция созидания или разрушения мира — подчеркнем, именно в контексте славословия — мо­жет быть приписана любому его адресату23. Однако в случае Кришны эти характеристики находят свое подтверждение и в других повествователь­ных контекстах (см., в частности, в книге «О жертвоприношении коня»: «Я... исток и конец всего сущего, я — творец и я же губитель...» — 52.14).

В гимне Арджуны, адресованном Кришне, очевидна смысловая пере­кличка между отмеченными выше определениями религиозно-философ­ского характера и некоторыми утверждениями «мини-рассказа»: tvayi sarvam idarfi visvam — «В тебе вся эта Вселенная» (51.70); ср.: tvayi sarvam samasaktam — «В тебе заключена Вселенная» (51.76; sarvam в контексте гимна, как и visvam, означает «Всё», т. е. Вселенная). Такова, если можно так выразиться, формула Вишварупы, Вселенского образа Кришны24.

В самоидентификации Кришны прослеживаются сходные идеи. Риши Уттанка, персонаж вишнуитско-кришнаитского круга сюжетов25, в книге «О жертвоприношении коня» готов проклясть Кришну за то, что тот не су­мел примирить соперничавших братьев. В ответ Кришна, идентифицируя себя с Мировым Абсолютом — Адхьятмой, заявляет: mayi sarvani bhutani / sarvabhutesu capy aham // — «Во мне все существами я в каждом существе» (53.3). Тамас, раджас и саттва, дайтьи, якши и ракшасы, гандхарвы и апса-ры, дхармы, ашрамы и сама карма, Веды, жертвенные столбы и сома, хо-тар, адхварью и удгатар — все имеет своим истоком Кришну, Всесоздате-ля-Вишвакармана (53.4,6,8,1 0)26. Перемещаясь из лона в лоно в трех ми­рах — земном, небесном и подземном, претерпевает он различные аватары (53. 1518). В человеческом облике — эпического героя — пы­тался он образумить кауравов, но те не вняли его благим речам (53. 19).

Очевидно, что присутствующие в самоидентификации Кришны идеи, подобные тем, которые имеются и в гимне Арджуны, ему посвященном, а именно — тотальность охвата мироздания, аватарность, причастность к судьбам героев и т. п. — вписываются в книге «О жертвоприношении коня» в более или менее четко очерченный круг представлений о высочай­шем божестве, однако способы передачи этих идей достаточно разнообраз­ны, что свойственно древнеиндийской стилистике в целом.

Выслушав Кришну, Уттанка признает в нем Создателя мира (jagatah kartaram — 54.7). В ответ на просьбу риши — явить ему облик Ишвары (rupam aisvaram — 54.5) — Кришна предстает перед ним в извечном обли­ке Вишну (vapuh sasvatam vaisnavam — 54.4) — в том образе, который не­когда был явлен Арджуне. Это прямая ссылка на явление Вишварупы в преамбуле к «Бхагавадгите», которая вложена в уста Кришны: увидел Ут­танка «великого духом, мощнорукого Вишварупу» — таким был облик Ишвары (rupam aisvaram — 54.5).

В мифологический комплекс «Вишну-Кришна как Ишвара-Вишвару-па» вводятся словами мудреца Уттанки мотивы ригведийской «Пуруша-сукты»: «Стопами твоими покрыта земля, а головою заполнено небо. То, что (находится) между землею и небом, заключено в утробу твою, а рука­ми объемлешь ты стороны света, эта Вселенная — ты, о Неколебимый!» (54.6,7).

Отчетливо представленная в прославительных контекстах многогран­ность образа эпического Кришны дает основание утверждать, что для тра­диции все эти грани постоянно предстают в неразделимом единстве. В то же время в «Маусалапарве» все, что связано с действиями Кришны как во­ждя союза племен, т. е. с самим побоищем и его последствиями, по своему идейному наполнению явно отделено от остального повествования.

Чтобы доминирующая характеристика Кришны в книге XVI — его по­корность судьбе — не выглядела бы изолированной от общего фона, обра­тимся к другим имеющимся здесь ссылкам на судьбу.

«Пригвожденные жезлом судьбы» (daivadandaniplditah), наряжают юные ядавы сына Кришны женщиной себе на погибель (2.5). Известно, что бан­да, жезл, является атрибутом Ямы, бога смерти, с чьим образом, следова­тельно, сближается образ судьбы. «Это судьба!» (daivam iti) — восклицают горожане, видя, как после их ухода океан поглощает Двараку (8.41). В схватке с абхирами, напавшими на караван Арджуны, который ведет близ­ких Кришны к себе в Хастинапуру, Пандава ощущает утрату воинской мощи и приходит в отчаяние, обдумывая такую свою судьбу (daivam tan — 8.62); ср.: «Впал в отчаяние Партха, думая: это судьба!» (daivam ity anucintayan — 8.64).

Такими ощущениями Арджуны словно бы дублируются чувства Криш­ны, его мифологического партнера, в связи с горестными событиями в его окружении. И в том, и в другом случае общая атмосфера окрашена предве­стьем гибели: Арджуне вместе с братьями, по словам риши Вьясы, пред­стоит великий исход. И не стоит оплакивать павших, считает Вьяса: «Та­кова уж судьба» (bhavitavyam... tad hi — 9.26), ее предначертание (distam), а потому Кришна, хотя и мог отвратить их гибель, безучастно смотрел на происходящее.

В контексте гибели рода Кришны семантика судьбы и смертоносного Времени оказывается едва ли не идентичной. Друг друга перебили сопле­менники, «понуждаемые Временем» (kalacoditah — 2.2); так же определя­ются некие птицы, бродящие в домах обреченных на погибель вришниев (3.6); разнузданно ведущие себя «паломники» накануне схватки «поверже­ны Временем» (kalaparitah — 4.72); во время побоища ядавы «понуждаемы поворотом Времени» (kalaparyayacoditah); они разят друг друга, «понуж­даемые Временем» (kalacoditah — 4.56); напавшие на караван Арджуны абхиры «понуждаемы поворотом Времени» (kalaparyayacoditah — 8.48); Арджуна рассказывает о происшедшем с ним как о следствии «поворота Времени» (kalasya paryayam — 9.10). Можно сказать, что весь событийный ряд «Маусалапарвы» заключен в жесткий каркас веры в подчиненность че­ловека губительной силе Времени-судьбы.

Иной акцент в представлениях о Времени вырисовывается в самом конце книги, в словах мудреца-риши Вьясы, который связывает эти пред­ставления с космологической концепцией мировых периодов — юг: «Сила, ум, духовный пыл и способность к познанию существуют... в добрые вре­мена (bhavakalesu), но они иссякают во времена противоположные» (viparyaye) — 9.32. Вьяса говорит о Времени как об истоке и погубителе Вселенной (sarva): «Корень всему этому — Время, (оно есть) семя мира... и Время же снова вбирает в себя (сущее) по своей воле» (9.33). Следова­тельно, Время осуществляет все главные космологические функции, при­писываемые (и в рамках «Маусалапарвы» также) Кришне, который высту­пает в роли смертоносного Времени-судьбы по отношению к своим сопле­менникам.

В связи с поставленным вопросом о чужеродности «Маусалапарвы», а вернее — той части книги, где рассказывается о самоистреблении воинов и гибели самого Кришны, на основании представленного материала мож­но сделать некоторые выводы. Этот вопрос связан, по-видимому, с про­блемой адаптации эпической традицией так называемого вводного ма­териала.

Известно уникальное обилие в «Махабхарате» «вставных» повествова­ний и теоретических пассажей, которые благодаря своему значительно­му объему едва ли не вытесняют эпический сюжет. Параметры таких текстов достаточно определенны: это, во-первых, самодостаточность со­держания, напрямую не связанного с основным сюжетом эпоса; во-вторых, если речь идет о сюжетном повествовании, то здесь действуют иные глав­ные персонажи в ином, нежели сами эпические герои, пространстве и времени. Таким образом, все, что связано в «Маусалапарве» с гибелью Кришны и его сородичей, полностью отвечает принципам эпической ком­позиционной инкорпорации. И вводится это повествование в центральный сюжет, как и положено, через рассказ: о случившемся сообщают Юдхишт-хире.

Инкорпорируемый материал включается в эпос отнюдь не хаотично, его введение в эпическую ткань целенаправленно, причем идейная связь такого материала с дидактическим слоем содержания «Махабхараты» бо­лее или менее очевидна. В самом общем плане «вводные» сюжеты иллюст­рируют, дополняют, углубляют смысл происходящего в эпосе, зачастую устанавливают парадигму поведения эпических героев.

К моменту побоища в стане Кришны сюжет эпоса полностью исчер­пан, биография его героев завершена, старшее поколение уже ушло из жизни. Идея гибели рода теснейшим образом связывается теперь с пред­ставлением о конце мира, отсюда и эсхатологическая символика, щедро рассыпанная по тексту: это и порочность окружения Кришны, и наруше­ние дхармы, надличностного религиозного долга; это попрание общепри­нятых норм и обычаев, нарушение пищевых запретов, принижение женщи­ны (в «Махабхарате» женщины описываются в негативных тонах лишь в двух случаях: если речь идет о Калиюге или же о чужом этносе) и, нако­нец, воинское превосходство варваров-млеччхов.

При огромной значимости для «Махабхараты» образа Кришны есте­ственным выглядит обращение в конце повествования к завершению его жизненного пути. Целостности восприятия этой сложнейшей фигуры явно противоречит то, что на передний план здесь выдвигаются далеко не са­мые типичные черты этого персонажа, уход которого знаменует, по-види­мому, окончание героического века.

Метод отображения действительности в «Махабхарате», как и вообще в эпосе Древности, неизбежно связан с ее идеализацией. Эпос прославляет деяния предков, возвеличивает их подвиги. Совершенно иным поражает описанное в «Маусалапарве»: здесь имеет место не битва равных по своим достоинствам соперников во имя торжества закона-дхармы, а, скорее, пья­ная ссора; взору предстает не прекрасный город, какими видятся Хастина-пура или Индрапрастха, а подобие чумного городища европейского Сред­невековья; идеальный царь эпоса — герой Арджуна — внезапно утрачива­ет свою прославленную воинскую мощь и оказывается неспособным защитить уцелевших подданных Кришны, а тот, истинный Все-бог «Ма­хабхараты», погибает от стрелы — налетевшей старости (?), как ни один бог древнеиндийского эпоса. Т. е. в том, что касается манеры описания происходящего, «эпос ядавов» в корне отличен от общего рисунка эпичес­ких событий в «Махабхарате».

Следы брахманской, «дидактической», обработки материала, идейно отличающегося от повествования о борьбе за престол между кауравами и Пандавами и принадлежащего явно иной традиции, особенно ощутимы в конце «Маусалапарвы», вынесенные на периферию данного раздела эпоса. Теперь Кришна предстает уже не потрясенным гибелью своих сыновей смертным, разгневанным вождем племен, покоряющимся судьбе. Ныне это могущественный Все-бог, аватара Вишну27, полное его воплощение, каким он воспринимается в кульминационных пунктах эпического сюже­та: перед началом великой битвы, в «Удъогапарве», когда Кришна пытает­ся предотвратить братоубийство, а также после сражения, в «Ашвамедхи-капарве», когда его присутствием отмечено последнее крупное жертвопри­ношение Пандавов, это завершающее событие их жизни.

Характерно, что на канонические черты эпического образа Кришны в конце книги XVI указывает, помимо Арджуны, брахман, которому тради­ция приписывает создание «Махабхараты», — Кришна Двайпаяна Вьяса. Создается впечатление, что в сюжете «О побоище палицами» отдельные грани образа Кришны существуют разрозненно, причем тональность его изображения как покорного Судьбе героя-вождя полностью выпадает из общеэпической, тогда как остальные связанные с ним концепции (аватар-ный аспект, бог Тотальности и т. д.), лишь обозначенные в самом конце, выглядят изолированными от общего контекста книги.

Поистине уникальной чертой «Махабхараты» является соединение в ее содержании архаических, классико-героических и религиозных элементов28. Мотив превращений, свойственный глубокой архаике, исчерпывающе представлен в эпизодах книги XVI, связанных с побоищем палицами. Сам­ба, сын Кришны, наряженный, т. е. «превращенный», в женщину, рождает в качестве младенца огромную железную палицу (2.15). Пригоршня травы в руках Кришны превращается в грозное оружие, также как впоследствии трава, вырываемая дерущимися. Описание побоища содержит и другие ис­ходно фольклорные мотивы волшебства: чакра, оружие Кришны, сама со­бой уносится в небо (4.5); четверка его коней устремляется ввысь, летя над океаном (4.4); изо рта умирающего Баларамы появляется белый змей, по описанию похожий на Шешу-Ананту29.

Последние минуты жизни и Кришны, и его отца, и Баларамы связаны с медитацией, йогой, остановкой индрий, что ассоциируется с установления­ми зрелого индуизма. Тогда как фаталистическая покорность судьбе, как и символика эсхатологии, принадлежат наследию позднеклассической ге­роики.

Возникает закономерный вопрос: почему в высшей степени пессими­стические высказывания о покорности судьбе (Времени) вложены в уста бога-героя Кришны и привязаны к сюжету о гибели его рода? С большой долей осторожности можно предположить, что брахманские «редакторы» «Махабхараты», не сочтя достаточным объяснение его гибели предсказа­нием Гандхари и проклятием оскорбленных мудрецов-брахманов, попыта­лись изобразить его приверженцем взглядов, чуждых индуистской вере. И тогда, в свете вишнуитской переработки ортодоксальным брахманством эпоса о ядавах, гибель Кришны — это своего рода «гибель за веру»30? А ядавы, причастные в изображении «Маусалапарвы» доктрине всевла­стия Судьбы-Времени — «религии побежденных»31, принижены как потерпевшие поражение в великой битве, выступая, согласно воле Кришны, на стороне кауравов, тогда как он сам поддерживал Пандавов.

В статье об индийской практике паломничества Я. В. Васильков32 рас­сматривает происходящее в тиртхе Прабхаса — «паломники» оскверняют пьяным разгулом святыню — в качестве примера неведийского ритуала, совершаемого в тиртхах. Брахманы-жрецы, отправлявшие там ритуалы, взяв постепенно в свои руки контроль над эпической традицией, легити­мизировали, как справедливо предполагает Я. В. Васильков, локальные культы и обычаи. Однако в «Маусалапарве», отражающей несомненно не­гативный взгляд брахманской ортодоксии на обычаи осознаваемого как чу­жой этноса, отчетливо виден шов между описанием событий в Двараке и Прабхасе, с одной стороны, и возвеличиванием Кришны как полной авата-ры Вишну и высочайшего бога — с другой.

Спрашивается, с какой целью был введен в эпос сюжет о самоистреб­лении вришниев, о Кришне, слепо покоряющемся судьбе, о том, как он са­молично уничтожает своих соплеменников, о его гибели от стрелы охотни­ка с женским именем Джара — Старость. Одно из предположений, объяс­няющих, по крайней мере — частично, место этого сюжета в композиции эпоса, связано с такой его чертой, как биографичность. В «Махабхарате» прослеживается путь героев от самого начала и до конца, поэтому жизнен­ная стезя бога-героя Кришны также не должна быть незавершенной. Тем более, что в традиции уже существовал, по всей видимости, снискавший большую популярность сюжет о гибели Кришны, объе

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...