Главная | Обратная связь
МегаЛекции

Короткометражка самонадеянности 2 глава





 

3. Инопланетные очки

 

Как выяснилось, примерно шесть месяцев я провела в детском отделении больницы Ольстера, расхаживая по коридору и наблюдая, как доктора обследуют Марго, маленькую, желтушную и все еще находящуюся в отделении для недоношенных в окружении трубок. Я знала, что прошло около шести месяцев, потому что Марго уже сама садилась к тому времени, как ее оттуда выписали.

Не раз и не два доктор Эдвардс, педиатр-кардиолог, лечащий врач Марго, заявлял, что она не переживет ночи. Не раз и не два я врывалась в отделение для недоношенных и клала руку ей на сердце, возвращая на Землю.

Теперь я признаюсь: мне пришло в голову, что я просто должна была позволить ей умереть. Зная то, что я знала о детстве Марго, мне нечего было предвкушать. Но потом я вспомнила и хорошие времена. Утренний кофе, который мы с Тоби пили на нашем поскрипывающем балконе в Нью-Йорке. То, как я писала плохую поэму в Боич. Как в конце концов начала собственное дело, заключив контракт с К. П. Лайнсом. И я подумала: «Ладно, детка, давай-ка сделаем это. Давай останемся в живых».

В течение этого времени я сделала несколько открытий.

Открытие первое: наблюдать, защищать и любить Марго означало то, что я почти от нее не отхожу. Раз или два я решала отправиться взглянуть на достопримечательности, знаете — осмотреться, немного передохнуть где-нибудь на солнышке. Но я едва могла заставить себя покинуть здание больницы. Я была связана с Марго, и не просто потому, что она была мной. Я испытывала чувство долга, какого никогда не ощущала за всю свою жизнь, даже будучи женой и матерью.

Открытие второе: мое зрение стало другим. Сначала я решила, что слепну. Но потом все снова стало таким же, как всегда: котелок был котелком, пианино было деревянным с белыми и черными клавишами и так далее. Все чаще и чаще я обнаруживала, что созерцаю мир словно через инопланетные очки. Доктор Эдвардс, напоминавший мне Кэри Гранта, превратился в неонового манекена, окруженного разноцветными светящимися психоделическими полосами, которые спиралями выходили из его сердца, устремлялись вверх и вились вокруг его головы, проходили вокруг рук, талии, как хулахупы, и спускались до пяток. Это было нечто вроде инфракрасного видения, но куда более странно.



То был не единственный случай, когда мое зрение изменялось: иногда я видела параллельные временные рамки, охватывавшие больше минуты, а иногда обнаруживала, что обладаю рентгеновским зрением и в состоянии разглядеть то, что находится в соседней комнате. Я смотрела на вещи словно через сверхвыпуклые увеличительные стекла. Один раз я увидела легкие доктора Эдвардса — надо сказать, полные черных комочков из-за его пристрастия к сигарам. Но самым странным было то, что я смогла увидеть эмбриона медсестры Харрисон — она забеременела только что, тем утром. Я видела, как эмбрион катился по ее фаллопиевым трубам, словно деформированный мячик пинг-понга, пока наконец не упал в бархатистые покои ее матки, точно брошенный в пруд камушек. Я была настолько захвачена этим зрелищем, что последовала за сестрой Харрисон прямо на больничную парковку… Пока не вспомнила про Марго и не ринулась обратно к мрачной комнате, полной воплей младенцев.

Третье, и самое важное, открытие: я абсолютно не отдавала себе отчета в течении времени. Никакие циклы суточной активности не говорили мне о том, что сейчас ночь, у меня отсутствовала способность помнить, когда наступает Рождество. Вот как все обстояло: я могла ощущать время, но движение стрелок часов больше не имело для меня никакого значения. Например, когда вы видите дождь, вы видите маленькие серебристые шарики воды, так ведь? Иногда в виде густой занавески, струящейся вниз по окну. Когда я вижу дождь, я вижу миллиарды атомов водорода, притирающихся к своим кислородным соседям. Это все равно что смотреть на маленькие белые тарелки, вращающиеся среди серых выпуклостей на кухонной столешнице.

То же самое со временем. Я вижу время как картинную галерею атомов, червоточин и световых частиц. Я скольжу сквозь время так же, как вы проскальзываете в рубашку или, нажав на кнопку лифта, оказываетесь на двадцать пятом этаже. Я вижу параллельные временные рамки, они открываются повсюду, показывая прошлое и будущее, как действия, происходящие по другую сторону улицы.

Я не существую во времени. Я посещаю его.

Как вы можете вообразить, это является небольшим, совсем маленьким, но главным препятствием на пути осуществления моего плана. Если я не могу ухватить суть времени, как же мне изменить жизнь Марго?

Я провела весь срок службы на посту в больнице, просчитывая способы воздействовать на Марго так, чтобы она изменилась. Я буду шептать ей на ухо ответы на все школьные экзамены, буду даже вопить ей, чтобы она держалась подальше от комплекса углеводов и сахара, может, буду выбивать барабанную дробь, чтобы внедрить глубоко в ее подсознание тягу к занятию атлетическими видами спорта. Потом всю дорогу буду подталкивать ее к блестящему финансовому успеху. Последняя цель была самой важной. Почему бы и нет? Поверьте мне, бедность означает не только муки голода. Она означает, что у тебя нет шанса сделать выбор в твоей жизни, его выхватывают прямо из-под носа.

Я сказала себе: может, именно по этой причине я и вернулась в качестве собственного ангела-хранителя. Не только для того, чтобы увидеть весь пазл, как выразилась Нан, но чтобы слегка изменить кусочки этой мозаики, с тем чтобы сложилась другая картинка, чтобы вернуть понятие «выбор» в системный блок.

 

Прядь судьбы

 

Приемные родители, забравшие Марго из больницы, были на удивление достойными людьми. Достойными не только из-за занимаемого ими положения в обществе, но и во всех остальных отношениях тоже.

Я немедленно выяснила, что они пытались — и потерпели неудачу — в течение четырнадцати лет обзавестись собственными детьми. Муж, адвокат по имени Бен, тащился по коридору, засунув руки глубоко в карманы. Жизнь научила его ожидать худшего и дать лучшему себя удивить. Это я могла понять по собственному опыту. Его жена — невысокая, пухлая женщина по имени Уна — быстро и мелко семенила рядом с ним. Она держала мужа за руку, а свободной рукой потирала золотое распятие у себя на шее. Оба они выглядели крайне обеспокоенными. Было ясно, что доктор Эдвардс не расписал здоровье Марго радужными красками.

Когда они появились, я сидела на кушетке, просунув ноги сквозь холодные зеленые металлические прутья и нагнувшись над краем кроватки. Марго смеялась тем рожицам, которые я строила. У нее уже был такой неприличный смех. «Ты потеряешь голову» — вот какой смех. Крошечная путаница светлых волос, в точности такого оттенка, которого я всю жизнь пыталась добиться с помощью осветлителя, и круглые голубые глаза — в конце концов они станут серыми. Два маленьких зуба проклюнулись сквозь ее розовые десны. Время от времени я улавливала в ее лице родительские черты: сильная челюсть Мика, полные губы ее биологической матери.

Уна, приемная мать, хлопнула себя ладонью по груди и задохнулась от счастья.

— Она такая красавица! — Уна повернулась к доктору Эдвардсу, который стоял позади них, скрестив на груди руки, серьезный, как владелец похоронного бюро. — Она выглядит такой здоровенькой!

Уна и Бен переглянулись. Плечи Бена — пребывая в неуверенности, он задрал их почти до ушей — поникли от облегчения. Оба супруга начали смеяться. Мне нравилось видеть сущность успешного брака. Она меня завораживала. В случае Уны и Бена это был смех.

— Вам хотелось бы ее подержать?

Доктор Эдвардс подхватил Марго с моих колен. Ее зубастая ухмылка исчезла, и она начала ерзать, но я приложила палец к губам и скорчила еще одну рожицу. Марго захихикала.

Уна прощебетала нечто хвалебное по отношению к Марго, что та в конце концов повернулась и улыбнулась ей улыбкой Чеширского кота. Уна разразилась новыми восклицаниями. Бен нерешительно взял маленькую пухлую ручку и начал издавать кудахтающие звуки. Я рассмеялась, то же самое сделала и Марго.

Доктор Эдвардс потер лицо руками. Он много раз наблюдал подобные сцены. Глубокая ненависть к ответственности заставляла его вываливать на людей самое худшее, чтобы избежать любого рода юридических обвинений. Поэтому он сказал:

— Она не доживет до своего третьего дня рождения.

— Почему? — Лицо Уны уподобилось разбитому окну.

— Ее сердце бьется нерегулярно. Оно не позволяет крови циркулировать по всем органам. Рано или поздно кислород перестанет поступать в ее мозг. И тогда она умрет, — вздохнул доктор. — Мне бы не хотелось, чтобы вы обвиняли меня в том, что я вас заблаговременно не предупредил.

Бен опустил взгляд и покачал головой. Его худшие страхи оправдались. Они с Уной были прокляты с того самого дня, когда поженились, сказал он себе. Столько раз ему приходилось наблюдать, как его жена плачет. Столько раз ему самому хотелось заплакать. С каждым новым разочарованием он приближался на один шаг к правде: жизнь жестока и кончается гробом и могильными червями.

Однако Уна была прирожденной оптимисткой.

— Но… Откуда вы можете знать наверняка? — возмущенно выпалила она. — Возможно, есть шанс на то, что ее сердце станет сильнее? Я читала про детей, которые выздоравливали, поборов всевозможные болезни, как только находили счастливый дом…

Я встала. Храбрость побуждала меня к действиям. Всегда так было. Именно храбрость больше всего нравилась мне в Тоби.

— Нет-нет-нет, — слегка холодно произнес доктор Эдвардс. — Я могу стопроцентно вас заверить, что в данном случае мы не ошибаемся. Желудочковая тахикардия — очень скверная болезнь и, как мы говорим, фактически неизлечима…

— Ма… Ма… Ма, — сказала Марго.

Уна задохнулась и восхищенно взвизгнула.

— Вы слышали? Она назвала меня «мамой»! — Доктор Эдвардс все еще не закрывал рта.

— Скажи «мама» снова, — обратилась я к Марго.

— Ма… Ма… Ма! — сказала она и захихикала. Что тут скажешь? Я была милым ребенком.

Уна засмеялась и стала подбрасывать Марго на руках, потом полностью повернулась спиной к доктору Эдвардсу.

Конечно, я уже видела сердце Марго. Размером примерно с чернослив, оно время от времени давало сбой. Свет, исходящий от него, иногда блек, терял свою яркость. Я знала: тут что-то не так. Но решила, что совершенно не помню, чтобы у меня были проблемы с сердцем. В подростковые годы я часто страдала от разбитого сердца, от неразделенной любви. Проблема явно была не такой большой, какой ее изображал доктор Эдвардс.

— Она будет жить, — прошептала я на ухо Уне.

Та на секунду ошеломленно застыла, как будто желание ее души только что проявилось где-то в уголке мироздания. Она закрыла глаза и произнесла молитву. Именно тут я и увидела ангела-хранителя Уны. Высокий чернокожий мужчина появился за ее спиной и обхватил ее руками, прижавшись щекой к ее щеке. Она закрыла глаза, и на мгновение ее охватило белое сияние. Это было красивое зрелище. Свет надежды. За все время, проведенное в больнице, я видела такое в первый раз. Ангел поднял глаза и подмигнул мне. Потом исчез.

После этого все свелось к бумагам. Подпишите это, подпишите то. Доктор Эдвардс выписал целую пачку рецептов и назначил Уне и Бену несколько визитов, чтобы те привезли сюда Марго для обследования.

Я видела, что Бен начинает сдавать — он не спал минувшей ночью, — а Уна кивает, мурлычет себе под нос и «агукает», но не слышит ничего из того, что ей говорится. Поэтому я позаботилась о том, чтобы обращать на все пристальное внимание. Когда упоминались даты, я подталкивала Уну:

— Лучше запиши это, дорогая.

 

Свое имя Марго получила от медсестры Харрисон во время долгой дискуссии в чайной комнате между доктором Эдвардсом и его штатом медсестер и сиделок. Медсестра Харрисон произнесла это имя машинально, после того как сестра Мерфи предложила имя Грейн, которое мне совершенно не понравилось. Да, это ваша покорная слуга вложила имя в голову сестры Харрисон. Когда остальные стали выспрашивать ее, она сослалась на то, что выбрала имя из-за Марго Фонтейн, балерины. Фамилию Делакруа Марго получила от своей биологической матери, которую звали, как я выяснила, Зола.

Дом Бена и Уны находился в одном из самых богатых районов Белфаста, рядом с Университетом. Бен много работал дома. Его офис находился на верхнем этаже трехэтажного викторианского дома, прямо над детской Марго, полной игрушек всех цветов и видов.

Время, которое я здесь провела, было омрачено подозрительностью. Я совершенно не помнила Бена и Уны, не знала, что они когда-то играли такую важную роль в моей смертной жизни. Марго редко бывала в своей кроватке из красного дерева, богато украшенной искусной резьбой. Вместо этого Уна весь день носила ее на правом бедре, а ночью пристраивала у своей левой груди — теплый мост между нею и Беном. Это говорило об удочерении много такого, что я сердечно одобряла.

Всякий раз, когда Бен давал волю своим страхам: «Но что, если она умрет?» — я щекотала Марго до тех пор, пока та не начинала истерически хихикать, или вытягивала ее руки, пока она пыталась сделать первый шаг.

Уна была влюблена в Марго. А я — в эту превосходную женщину-мать, раньше я таких женщин никогда не понимала. Уна каждый день с улыбкой начинала работать еще до рассвета, иногда проводила часы, глядя на Марго и улыбаясь ей, пока та спала у нее на руках. Иногда золотистый свет вокруг нее горел так ярко, что мне приходилось отводить глаза.

Но потом появился другой свет. Как змея, незаметно скользящая через заднюю дверь, однажды днем тускло-бронзовый свет разделился на ленты между Беном и Уной, когда те сидели за обеденным столом, празднуя первый день рождения Марго. На столе красовался маленький торт с единственной свечкой и гора игрушек в подарочных упаковках. Свет — вообще-то то была скорее тень, — казалось, обладал рассудком, словно живое существо. Это нечто почувствовало меня и быстро ретировалось, когда я встала перед Марго. Потом оно медленно добралось до Уны и Бена. В этот миг появился ангел-хранитель Уны. Но, вместо того чтобы остановить свет, он шагнул в сторону. Свет плющом медленно обвился вокруг ноги Бена, прежде чем исчезнуть в темной пыли.

Я расхаживала по гостиной и злилась. Я чувствовала себя так, будто мне поручили работу, а я была совершенно не способна ее выполнять. Как мне защитить кого-нибудь, если существуют вещи, о которых мне не говорят?

Тем временем Бен и Уна продолжали праздновать день рождения. Они снесли Марго по ступенькам в задний садик, где та сделала свои первые шаги прямо перед «Полароидом» Бена.

Я начинала думать, что Бен был прав. Когда все начинает идти хорошо, это просто затишье перед бурей.

Я расхаживала весь день и в конце концов заплакала. Я слишком хорошо знала детство Марго, но видела, что оно могло бы быть во много раз более счастливым. А перспектива пережить снова все эти лишения… Я решила, что должна что-то сделать. Если бы Бен и Уна усыновили Марго, она выросла бы в доме, полном любви. Она была бы хорошо приспособленной к жизни, вряд ли склонной к саморазрушению. К чертям богатство. В данную минуту я отдала бы свою бессмертную душу за то, чтобы Марго выросла, чувствуя, что стоит любви.

Чуть позже появилась Нандита. Я рассказала ей все: о рождении, о больнице, о змее света. Она кивнула и сложила ладони, размышляя.

— Свет, который ты видела, — это прядь судьбы, — объяснила она. — Цвет его предполагает, что он связан с желанием зла.

Я заставила ее объясниться дальше.

— Каждая прядь судьбы берет начало от человеческого решения. В данном случае непохоже, чтобы решение было хорошим.

Меня расстраивало то, что я до сих пор не видела ангела-хранителя Бена. И снова Нандита объяснила, в чем тут дело.

— Не торопись, — сказала она. — Скоро ты все увидишь!

— Но что мне делать с этой прядью судьбы? — спросила я.

Мне не хотелось говорить так — это выражение было напыщенным.

— Ничего, — ответила Нан. — Твоя работа…

— Защищать Марго. Да, знаю. Я пытаюсь. Но не могу делать этого, если не знаю, что означает появившийся свет, верно?

Я выяснила, что представляет собой прядь, незадолго до того, как все случилось.

Бен, как обычно, работал дома, пока Марго спала. Из кухни внизу доносился запах свежего хлеба. Это искушение заставило его встать из-за стола, и тогда я заметила, над каким судебным делом он работает: над смертным приговором террористу. Имя террориста окружал тонкий круг тени.

Я не была дурой. Я сразу все поняла.

Таким образом, мне полагалось позволить всему случиться. Но то, что это было человеческим решением, не означало, что я отошла назад, скрестив на груди руки. Когда тень снова змеей скользнула в дом, на этот раз украдкой двинувшись вверх по телам Бена и Уны, пока те обнимались на кухне, я бешено наступила на нее.

Конечно, эта тварь знала, что я тут, но на сей раз она не дрогнула. Теперь она стала сильнее, цвета неба за минуту перед дождем, осязаемая, как шланг. И ничего из проделанного мною не заставило ее исчезнуть. Ни мои вопли. Ни когда я легла на нее всем телом и стала желать ей смерти.

У Бена ушли месяцы, чтобы убедить Уну выпустить Марго из поля зрения. Теперь, когда им, похоже, наконец-то удалось удочерить ребенка, он решил, что правильным будет отвезти Уну куда-нибудь, чтобы отпраздновать. И поэтому Лили, старая кроткая женщина, жившая через дорогу, взяла Марго к себе на пару часов, пока Бен и Уна отважились пообедать при свечах.

Я видела, как тень разворачивалась за их машиной. Тень не интересовалась Марго. Марго счастливо топала по кухне Лили, держа в одной руке деревянную ложку, в другой — голую куклу Барби и сияя бледно-золотым светом, которым заразилась от Уны.

Когда в машине взорвалась бомба, я увидела, как этот свет слегка угас, но пожелала, чтобы он остался. Если хотя бы такая часть любви Уны могла остаться, я удовольствуюсь этим. Мне придется этим удовольствоваться.

 

Полуоткрытая дверь

 

Тут мне следует упомянуть, что я наслаждалась, будучи матерью Марго, куда больше, чем наслаждалась, воспитывая собственного сына Тео. В этом нет ничего личного по отношению к Тео. Он просто появился в тот момент моей жизни, когда меня больше очаровывала перспектива материнства, чем ее реальность. Что в моем случае включало в себя дезориентацию, суицидальные тенденции и бессонницу задолго до того, как термин «послеродовая депрессия» был выдуман или даже принят официально.

Спустя несколько дней, проведенных у Лили, когда вести о взрыве бомбы привели всех местных жителей к Марго с маленькими подарками в знак сочувствия потере тех, кто хотел быть ее родителями, я наблюдала, как появилась социальная служащая, чтобы забрать Марго в другую приемную семью.

Служащую звали Марион Тримбл, она была молодая, только что закончившая обучение, но, к несчастью, на ней проклятием лежала полнейшая наивность. Тепличное воспитание с двумя любящими родителями иногда может привести к плохим результатам. В данном случае это привело Марион к тому, что она отослала Марго к фостерной[5]паре, чьи теплые улыбки были такими же фальшивыми, как и их намерения.

Падриг и Салли Тиг жили рядом с Кейвхиллом в Белфасте недалеко от зоопарка. Их маленький дом примыкал к заброшенному зданию, испещренному граффити. Окна были заколочены досками, разбитые стекла и мусор разбросаны по переднему и заднему садам. Высокая неухоженная живая изгородь отделяла это место от шоссе напротив. С первого взгляда казалось, что дом пустует. Но он отнюдь не пустовал.

Решение стать фостерными родителями было принято этой парой однажды солнечным утром, после того как Падриг прочитал в газете объявление — требовались фостерные родители за крошечную сумму в двадцать пять фунтов в неделю. Да, то были шестидесятые годы, тогда еще можно было купить дом за тысячу фунтов. Быстрый ряд мысленных подсчетов — и Падриг решил, что, став фостерными родителями, они смогут поддержать свой растущий бизнес в нелегальной иммиграционной службе. Перевозчики иммигрантов просили по двадцать пять фунтов за грузовик, полный мужчин и женщин из Восточной Европы, и иногда требовалось время, чтобы найти для них всех работу. Но как только работа находилась, Падриг и Салли брали девяносто процентов их заработка в обмен на «постель и завтрак» в заброшенном здании. Страстно стремясь помочь своим товарищам-иммигрантам встать на ноги, Падриг и Салли на целые месяцы втискивали по двадцать бедных душ в одну комнату зараз и в конце концов втискивали их и в собственный задрипанный дом.

Вот почему Марго пришлось делить детскую с тремя мужчинами-поляками, электриками. Все они спали на голом полу — утром, днем, а иногда и ночью. Большую часть времени они курили. Иногда пили водку и суп в чашках. Обычно Салли совершенно забывала о Марго и оставляла ее там на весь день — немного подгузников, немного одежды, немного пустого живота.

Что бы я ни делала с Салли, что бы ни говорила ей, это не производило никакого эффекта. Она не ощущала моего присутствия, не слышала моих требований, которые я выдвигала ради Марго, не чувствовала моих пощечин. И все потому, что не только дом Салли был набит нелегальными чужаками, но и она сама была во власти демонов-мигрантов — особенно в последнее время. Все, что осталось от ее совести, заглушалось ежедневной дозой конопли.

К счастью, одному из поляков, проживавших в детской, Доброгосту, полюбилась Марго. Чтобы попытать счастья за морем, он оставил в Щецине годовалую дочь. Я помогла Доброгосту найти работу в ремонтных мастерских с доками, уговорила его солгать Падригу и Салли насчет его заработной платы, а потом в конце концов убедила его покупать детское молоко и еду для маленькой Марго. Она была покрыта язвами, оттого что ей не меняли вовремя подгузники и плохо кормили. Время от времени по ночам я вынимала ее из кроватки и помогала ходить по дому.

Падриг и Салли встревожились, обнаружив, что их крошечный ребенок бродит по коридору в три часа ночи, хихикая неизвестно с кем. Иногда у меня появлялось искушение поднять Марго и разбудить их рано утром, чтобы они увидели, как она висит над их кроватью. Но я подумала, что лучше так не поступать.

Однажды Доброгост исчез. Новые жильцы детской шептались о том, что он утаивал жалованье, что у него в чемодане обнаружили труп и что тяжелый чемодан, к которому привязали груз, утопили в море. Новым жильцам детской не нравилось, что по ночам Марго кричала, зовя Доброгоста. Она уже начала игнорировать меня и жаждала человеческого внимания. И вот эти жильцы попытались выбросить Марго в окошко, но я захлопнула окно. Когда они разбили стекло, я встала перед окном, а потом попыталась вырвать у них Марго. Но я не могла помешать им избивать ее так сильно, что красивые голубые глаза Марго почти исчезали под багровой, опухшей кожей, не могла помешать им швырять ее о стену, из-за чего маленькие трещинки бежали по задней части ее крошечного черепа. Я плакала из-за своей беспомощности при виде ее маленького окровавленного лица.

Но что я могла сделать — так это смягчать удары, мешая им ее убить. Я столько раз выходила в поисках помощи, но ни до кого не могла докричаться. Никто не слушал меня.

Пришел и ушел третий день рождения Марго. Ее волосы все еще были как маленькое хлопковое облачко, лицо — ангельским, со щечками как персики. Но я уже могла заметить, как в нем появляется жесткость. Потеря. Золотой свет, окружавший ее много месяцев после смерти Уны, поблек. Теперь он окружал только ее сердце.

 

Однажды ранним утром жители детской вернулись с ночной вахты. Оба были накачаны наркотиками до потери сознания. Они подумали, что было бы забавно прикончить Марго.

Что-то в окне привлекло мое внимание: ярко-голубой свет быстро двигался по улице. Когда я снова посмотрела в ту сторону, то увидела доктора Эдвардса, одетого в мокрый от пота белый спортивный жилет, синие шорты и спортивные туфли. Он бежал быстро, и к тому времени, как я решила до него добраться, находился уже в тридцати ярдах от дома. Я закрыла глаза и в первый раз взмолилась Богу, чтобы тот позволил мне достучаться до доктора. Да, Богу. Нан сказала, что ничего нельзя исправить, и я подозревала, что это был последний шанс Марго. Если сейчас я ничего не предприму, то жизнь, которую я прожила бы, оборвется, да так быстро, что я и глазом моргнуть не успею, а второго шанса не будет.

Я еще не завершила молитву, как оказалась рядом с доктором Эдвардсом. По нашим прошлым встречам я знала, что должна пробиться через его любовь к логике. Он никогда не действовал интуитивно. Я должна была всучить ему историю и изложить все так, чтобы побудить его к действиям.

На бегу я старалась придумать, как заставить этого человека подойти к двери нужного дома и потребовать, чтобы его впустили. И внезапно обнаружила, что неподвижно стою перед ним, а он бежит ко мне. И смотрит прямо на меня.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — спросил доктор, замедлив бег. Он остановился, задыхаясь.

Я огляделась по сторонам. Он что, меня видит? Я быстро взглянула на него, стараясь удержать его внимание и в то же время проверить, что он говорит именно со мной. Я видела окутывавшие его эмоции и мысли, но вместо ленточек, которые иногда появлялись, когда люди разрешали мне проникнуть в их сознание, заметила маленький шнур, который как будто был связан с моей аурой и в то мгновение привел нас обоих в одно и то же мироздание.

Я быстро стряхнула с себя удивление. Время означало жизнь.

— Там ребенок, — поспешно сказала я, показывая на дом Салли и Падрига. — Вы однажды уже спасли ей жизнь. Нужно, чтобы вы снова помогли ей.

Он медленно повернулся и посмотрел на дом. Сделал к нему шаг, потом другой. Я заметила заворачивающую за угол полицейскую машину и ринулась к ней. Доктор Эдвардс не был супергероем, ему требовалась поддержка. Я подбежала к полицейской машине, сунулась в двигатель и, когда водитель увеличил скорость, рванула зажигание. Это сработало. Штуковина застряла, зафырчала и сломалась. Оба полицейских через секунду вылезли из машины.

Доктор Эдвардс порядком перепугался, когда понял, что женщина, только что сообщившая об умирающем ребенке, исчезла. Доктор медленно подошел к дому и постучал в дверь. Никто не отозвался. Он осмотрел улицу, размял поджилки и постучал снова. Я обратила внимание сержанта Миллза, одного из полицейских, которые пытались починить двигатель, на доктора Эдвардса. До сержанта Миллза доходили слухи о проблемах в этом доме, и небогато одетый человек, барабанящий в дверь на рассвете, заставил его заподозрить неладное.

Когда сержант Миллз и сержант Бэнкрофт приблизились к дому, дверь открылась. На дюйм. Из щели повеяло кислым дыханием Падрига, что заставило доктора Эдвардса сделать шаг назад.

— Здравствуйте, — произнес доктор Эдвардс. Он почесал голову, не зная, как продолжить. Падриг уставился на него и издал невнятный звук. Доктор Эдвардс взял себя в руки и добавил: — Меня известили, что здесь есть больной ребенок. Я доктор Эдвардс.

Он вытащил из кармана больничный беджик. Ни он, ни я не знали, как беджик очутился в этом кармане.

Дверь отворилась немного шире.

— Больной ребенок? — переспросил Падриг.

Он знал о ребенке. Скорее всего, она и вправду была больна. Но Падриг не был склонен впускать доктора в дом, однако если он ответит «нет», то у него могут возникнуть проблемы.

Дверь открылась еще шире.

— Наверху. Третья дверь налево. Поторопитесь.

Доктор Эдвардс кивнул и побежал вверх по лестнице. Его немедленно атаковала кислая вонь пота и конопли. В комнате, мимо которой он прошел, шептались два-три человека, все с разными акцентами. Он продолжал идти до тех пор, пока не добрался до детской. Из нее доносилось шарканье нескольких пар тяжелых ног. И детский плач.

Офицеры полиции были у дома, когда Падриг оставил дверь приоткрытой. Сержант Миллз предложил войти. Сержант Бэнкрофт был менее склонен к таким действиям, он считал завтрак куда соблазнительней, а потому настаивал на том, чтобы они подали рапорт о неработающем двигателе. И полицейские, не торопясь, двинулись было прочь.

Доктор Эдвардс распахнул дверь детской. Я последовала туда за ним. То, что он увидел, заставило его громко выругаться.

Сквозь облако дыма он разглядел маленького, запачканного кровью ребенка, привязанного к ножкам стула. Рядом с девочкой — двоих мужчин и стеклянную трубку для курения марихуаны. Голова девочки перекатывалась с плеча на плечо, как яйцо на блюдечке.

Доктор Эдвардс, человек, любивший гольф, молчание и ленивые воскресные дни, внезапно, сам того не ожидая, ринулся к девочке, царапая стул, чтобы ее освободить. Но не успел он этого сделать, как кулак украинца с пальцами, украшенными перстнями, угодил ему в висок.

— Что там такое?

На улице сержант Миллз вытащил пистолет и двинулся обратно к двери. Сержант Бэнкрофт вздохнул и нехотя вынул из кобуры свой пистолет. Он был должен сержанту Миллзу пять фунтов. В любое другое время он настоял бы на своем и отправился бы есть пирог.

— Полиция! Откройте, или мы применим силу!

Прошло несколько секунд. Еще одно предупреждение сержанта Миллза. А потом — я всеми силами старалась сделать так, чтобы это произошло, — короткий, пронзительный визг сорвался с губ Марго.

Сержант Бэнкрофт ворвался внутрь первым.

Именно сержант Бэнкрофт обнаружил наверху комнату, набитую мужчинами с запавшими глазами и женщинами в кишащей блохами одежде. Все они что-то поглощали из картонных коробок. Внезапно посредственный школьный французский прорвал шлюзы его памяти, и сержант понял, что говорит ему женщина под диваном: они иммигранты, которых, по существу, держит в заложниках человек, только что выбравшийся через окно в ванной. Что они хотят домой.





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:
©2015- 2019 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.