Главная | Обратная связь
МегаЛекции

Соединяй и властвуй. (Зачем нужны массовые сеансы)





Волнение каждый раз. Перед массовым сеансом во столько раз больше, во сколько аудитория больше одного человека. Парадокс: ведь на самом деле во столько же раз больше вероятность успеха. Нужны не все, а хотя бы несколько человек, обязательно найдутся…

На одном из сеансов в записке, присланной во время предварительной лекции, была высказана гениальная догадка: «По-моему, вы уже начали гипнотизировать».

Сеанс массового гипноза начинается задолго до того, как я произношу:

— Внимание…

Начинается с раздевалки, с афиши ГИПНОЗ… С первых темных сведений, что существует такая штука… и есть некто знающий и умеющий, маг, волшебник или вроде того…

— Давай подальше, а то как гипнотизнет… — А чего страшного?

— Не поддамся.

— Мессинга видел? Во работает!

— Ты меня толкни, я тебя.

— Читал «Мастера и Маргариту»?

— Да ерунда, одни фокусы.

— В глаза ему не смотреть, и все…

Знали б вы, как мне помогаете, как гипнотизируете друг друга… Если еще не гипнотизируете, то уже внушаете! С больными трудней: болезнь погружает каждого в себя. Но и у пациентов группа повышает внушаемость; масса — тем паче…

Одно и то же работает и во зло и во благо. Нередко успех или неуспех лечения определяется тем, кого встретит человек за дверьми врачебного кабинета, в коридоре, дома или в гостях: оптимиста или пессимиста; того, кому помогло или кому стало хуже. (Не говорю: умного или дурака.)

Или взять алкоголиков: обычно компанейские, свойские ребята, мастера на все руки. Внушаемость беспредельна. Сомнамбулизм — очень часто, в групповых сеансах — почти стопроцентный. Уже после двух-трех сеансов при одном запахе водки (или его внушении) беднягу выворачивает наизнанку.

Но вот, трезвый как огурчик, выходит из клиники, попадает в компанию прежних дружков. Внушаемость начинает работать наоборот.

…Кто окажется сегодня актером гипнотического спектакля?

Кое-кого сразу вижу. Вот… вот… А здесь — анти…

Есть ли какой-то гипнабельный тип? Кто легче всех «поддается»? Среди сомнамбул и пикники есть, и астеники, и атлеты. В основном сложены гармонично, у большинства отпечаток здоровья — и физического и психического. Симпатичные, милые, душевные люди». Интеллект всевозможный, бывает и очень высоким; но обязательна при том некоторая детскость, доверчивость, простодушие. По кречмэровской шкале: шизотимиков меньше, чем циклотимиков, но ярких циклоидов мало, вообще мало крайностей.



Нельзя исключить и случайности: сегодня попали эти, а завтра те… Настроенность, минутное расположение… Есть и гипнотическая упражняемость: тот, кто впал в сомнамбулизм хоть однажды, потом впадает в него легче.

Конечно, будет много молодых. Внушаемость молодости: открытость добру и злу, потребность следования авторитету, потребность веры. Одно удовольствие проводить сеансы в школьных и студенческих аудиториях,

Но параллельно — антивнушаемость. Негативизм, упрямство и нетерпимость. Упорное отстаивание самостоятельности… И это необходимо и благодетельно. Только развитый просвещенный дух с точным самосознанием может привести две эти силы если не к примирению, то к подвижному равновесию.

Редок глубокий транс среди людей старше пятидесяти. Почему? Снижение подвижности психики. Недоверчивость. Страх оказаться в «несолидном положении»…

Падает восприимчивость: природа велит не учиться больше, а только учить. (О такой природе только и скажешь: натура — дура.) Иногда кажется, что внушаемость у старика исчезает, но это не так. Внушаемость становится узкой. Старику можно внушить многое, если попасть «в струю». Я имею в виду, конечно, старика не по хронологии, а по психическому, душевному возрасту.

Однородность состава повышает внушаемость: соединяй и властвуй. Собрав в аудитории исключительно пенсионеров, мож­

но многих из них перевоплотить в юношей… Итак, начали.

…На сцене шестнадцать усыпленных. Спят еще в зале, там и тут поднимают руки, зовут…

— Сон. (Хорошая каталепсия.)

— Сон. (Будет хорошо двигаться, пластический тонус.)

..А это что такое? Шутник, симулянт — дрожат веки, да и руки тоже… Открыть глаза. То-то…

Я не сержусь, но притворяться надо квалифицированно, как тот ученик знаменитого психиатра Эскироля, который на одном из занятий изобразил эпилептический припадок. На предыдущем учитель говорил, что такой припадок симулировать невозможно. Когда ученик с внезапным страшным криком упал и изо рта его показалась пена, Эскироль испугался, велел удерживать, стал говорить о том, как коварна болезнь, как не щадит никого, в том числе и врачей. Вдруг ученик прекращает припадок, улыбается и встает… Ученик этот стал выдающимся психиатром.

Притворяться загипнотизированным трудно: само притворство отчасти есть аутогипнотическое состояние. Границы между гипнозом и самогипнозом так же размыты, как между внушением и самовнушением.

Пятнадцать. Всё-что-угодно.

— Все спящие меня слышат. Все слышат только меня. Все бодры. Всем открыть глаза.

Открыли глаза тринадцать. Двое продолжают спать — летаргическая форма… Теперь работать легко, все в руках — нужны только воображение и энергия до конца сеанса, импровизация.

Внушением полного сна (или временной глухоты) можно целиком отключать сомнамбул, и пока спят, говорить со зрителями. Вот сомнамбулы с упоением танцуют под мой аккомпанемент, зрителям завидно, хочется присоединиться, не верится, что веселые, возбужденные люди глубоко спят… А теперь чуть-чуть страшно: упоительный танец продолжается в мертвой тишине, под галлюцинаторную музыку.

Стоп! Так остались!..

Все застывают в позах, в которых их застигло внушение. Кинопленка остановилась: замороженный танец.

— Теперь каждый займется своим делом. Вы, девушка, вяжете сиреневую кофточку. Вы — чистите картошку. Вам три года, поиграйте в песочек… Соберите букет цветов на этой поляне. А вам в руки скрипка, вы Давид Ойстрах, играйте.

Молча, пластично… Какие точные, богатые, тонкие, изысканные движения…

А ведь он, скорее всего, не держал никогда скрипки в руках. Но, конечно, скрипачей видел… Невидимый смычок вдохновенен.

— Вы — дерево, роскошное, раскидистое, ветвистое. — (Непередаваемое выражение лица… Руки раскинуты… Чуть покачивается.) — Идет сильный дождь… ветер… Ветер… — (Что делается с ее руками! — Трепещут листья…)

— Вы неандерталец, пещерный человек. — (Лицо принимает суровое выражение.) — Возьмите эту дубину. Вон — видите, там саблезубый тигр. Будьте мужчиной.

Бросается, замахивается, в ложе шарахаются… Ничего страшного, дубина галлюцинаторная.

— Спокойно, все в порядке, тигр смылся. Можете подойти к вашей подруге, вот она. — (Бородатая подруга в джинсах довольно-таки индифферентна. Летаргическая жена.) — Такая жена вам ни к чему? Лучше быть свободным охотником?.. Сделаем ее невидимой… Идите сюда, сюда… — (Пытается пройти сквозь бывшую жену, уже не видит ее.)

— Вы будильник. Я вас завожу… Зазвоните через восемь минут. — А с вами особый разговор. Сейчас станете другим…

При слове «четверг» станете Линдоном Джонсоном, президентом Соединенных Штатов. Гул возбуждения… — Тише. Четверг.

— Юрка! — отчаянно кричит из зала приятель.

Бесполезно, Юрки уже нет. Президент Джонсон отвечает на вопросы корреспондентов. Из зала несутся вопросы один другого каверзнее. Нет, вы только послушайте, как он ловко выходит из положения.

— Да, меня зовут Линдой… Люблю собак… — Сколько вы расходуете на вооружение?

— Много. Спросите об зтом у министра финансов. Или у министра обороны, если угодно.

— Сколько у вас детей?

— Спросите у моей жены, она точно помнит.

— Ваше любимое времяпрепровождение?

— Играю в гольф на моем ранчо в Техасе. (Молодец, читает газеты, но, кажется, немного перепутал с Эйзенхауэром.) Но вот деваться некуда:

— Когда кончится война во Вьетнаме?

— Видите ли… По-видимому, никогда. Во всяком случае, пока я президент, война будет продолжаться.

Дзинь!

Это будильник зазвонил.

На минуту раньше…

— Ну вот, а теперь поиграем в футбол. (Галлюцинаторным мячом).

Галлюцинаторный пинг-понг: и ракетки, и стол, и шарик… Посмотрите, как отчаянно режется президент с Давидом Ойстрахом.

— Сели на велосипеды! Поехали! Кто быстрее?!

Ух как президент жмет педали… Обходит, обходит неадертальца… В зале хохот, посмеяться не грех, про гипноз почти все забыли…

— Все меня слышат. Все стали самими собой. Скоро Восьмое марта. Купим подарки женщинам. Сейчас мы откроем новый универсальный магазин, где вы сможете приобрести по умеренным ценам интересные вещи… Для себя и своих подруг…

Воспроизводим ситуацию из «Мастера и Маргариты». Мессир Воланд концентрируется. Ассистент Гелла становится за галлюцинаторный прилавок.

— Подождите, еще не открыли… — (Надо настроиться и придумать, что дальше… Устал, черт дери…) — Будьте любезны, займите очередь.

Опрометью бросаются, начинают толкаться. Если бы дверь не была галлюцинаторной, а взоры слегка мутноватыми… нипочем бы не отличили…

— Позвольте, я впереди вас…

— Вы здесь не стояли…

Вот и модель: коллективный невроз, потребительская лихорадка. Смещаются представления: мир делится на тех, кто стоит и кто не стоит: непримиримо враждебные партии. Время течет убийственно медленно. За один отстой в очереди выделяется столько адреналина, сколько хватило бы на убийство двух мамонтов. Кассиршу, опаздывающую на восемнадцать секунд, словесно линчуют, но лишь появляется, все забыто и прощено.

Гражданин Первый с бдительностью носорога охраняет свое место. Посматривает на часы.

— На ваших сколько?

— Без пяти.

— А на моих без двух. Открывали бы уж!.. Пора!.. (Стук в галлюцинаторную дверь.)

— Тише, минутку терпения… Сейчас, минуточку, открываем… Большой выбор — при слове «эн»… Открывать можно?

— Можно.

— Ка-девять… эн!

— Мне вон тот мохеровый шарф.

— Мне французские туфли.

— Коробку шоколадных конфет. Галлюцинаторные французские туфли, матовые или

лаковые, можно надеть тут же, оставив свои на сцене, — все почти по Булгакову, только жаль, зрители этих туфель не видят — впрочем, и это можно… Конфеты можно сразу попробовать и угостить мессира. Какая важность, что это сапожная щетка?

Экспериментальная модель общества: Всё-что-угодно воспроизводится четко и обнаженно. Сегодня эти люди благожелательны друг к другу, шутят, успешно сотрудничают. Завтра в подсознание введена иная программа—и вот… Почему завтра? — Через секунду!

Лекция-гипноз в добром и квалифицированном исполнении может быть мощным средством психологического просвещения. Уничтожить внушаемость невозможно, не нужно, — но ее можно и нужно знать — у других, у себя — и сознательно обращаться. Видеть, знать, понимать — чтобы истинно управлять собой и отбрасывать бред. Вот основное для предварительного разговора:

1) В гипнозе нет ничего страшного (и однако, вы меня немнож­но побаиваетесь).

2) Нет ничего сверхъестественного (и однако, я вам сейчас по­кажу чудо).

3) Гипноз не есть насилие одной воли над другою, но встречноевзаимодействие (это сущая истина; однако на ней и играет манипулятор).

4) Гипноз во врачебном «классическом» варианте есть управ­ляемый сон с сохранением избирательного контакта и управляемою внушаемостью (подробно, с примерами). Гипноз в других вариантах — без усыпления — есть управляемое изменение сознания (транс) путем воздействия на подсознание. Четкой границы между таким гипнозом и обыденным внушением нет.

5) В гипнозе можно испытать массу изумительных, фантасти­ческих переживаний; можно проявить неожиданные способности; можно приобрести навыки самообладания. (Это уже реклама, но искренняя и обоснованная.)

Остальное — конкретные разъяснения: что не нужно во время гипнотизирования напряженно следить за своим состоянием, это мешает ему развиваться, как слежка за вдохновением. Что нельзя кричать вслух: «Вижу бутылку», но если хочется, можно смеяться (предупреждение насильственно-нервного смеха у некоторых молодых людей). Что не надо толкать в бок засыпающего соседа, это нечестно — и так далее. И конечно, полные и энергичные гарантии, что загипнотизированный не будет поставлен ни в какие унизительные положения, что не будут выведываться личные и государственные тайны.

Обычный вопрос: состоят ли гипнотизеры на особом учете?

Ответ: гипнотизеры состоят на учете у гипнотизеров.

Сквозняк

Главы из романа

Нет человека, который (вне рамок своей профессии) не был бы легковерным.

X. Л. Борхес

Предисловие публикатора

Если вы обратили внимание на эпиграф, то, возможно, заметили осторожные скобки, неуверенно помечающие в океане всеобщего легковерия островки, защищенные скалами знания — или, скажем поосмотрительнее, рифами компетентности. Я бы все же решился, пожалуй, скобки эти раскрыть. И добавить: в своей профессии человек, хоть и не легковерен, зато, как правило, суеверен.

Игра в автора и героя давно всем надоела. Ходы ее, наперед известные и подчиненные маниакальной цели процедить нечто личное — вожделения ли, убеждения ли — сквозь сито вымысла, никого более не волнуют; а меня, в рамках моей профессии, раздражают.

Ну что ты там прячешься, — хочется прорычать автору, — ну вылазь, бреши напрямик! Наберись духу и возгласи, как Флобер: «Госпожа Бовари — это я.» Разоблачайся, не затрудняй следствие, себе же во благо. А если жаждешь непременно подсунуть Вечности свой портретик, делай это по образцу «Джоконды». (Вы, наверное, знаете, уважаемый читатель — но на всякий случай напомню это открытие — величайшую искусствоведческую сенсацию. Точными измерениями с применением фотоналожений и пр. установлено, что Мона Лиза являет собой изображение самого

Леонардо, женскую ипостась — один к одному.)

Анонс!.. Читатели визжат, скрипят критические крючья, помоев теплится ушат, урчит науки пасть паучья, готовая переварить и выплюнуть останки драмы, и зуд свой удовлетворить спешат седые тетрадами…

Герой и автор налегке опохмелиться поспешают к той самой медленной реке. Но лодки нет… Соображают: Хароп отправился в запой, а книга превратилась в чтиво. Все, все сметается слепой предвечной силой примитива…

Значит, так. Я, чтобы не суетиться, беру на вооружение древний, до изнеможения бородатый литературный прием: роль публикатора. Представляю вам выдержки из некоего архива. Большая такая папка, толстенная, до отказа набитая рукописями, рисунками, письмами, всевозможными документами. Беспорядочно, противоречиво, не всюду разборчиво, без начала и конца. Вы, читатель, чтобы не затрудняться, внушаете себе, что все это правда, вы уже понимаете, что хозяина архива в живых нет. Наследников-правообладателей тоже нет. Папку мне, человеку литературно опытному и со связями, передал для обработки и публикации друг покойного, доктор Павлов Л. В., оговорив себе право изъятия и комментирования. Редкое везение — цензор-помощник.

Автор настоящих заметок, царствие ему небесное, Антон Юрьевич Лялин — врач, психолог, писатель, ученый, артист, музыкант, йог, поэт, телепат и так далее, вы уже вспомнили. Внешность: 176/69 — конституция, как выражаются собаководы, сухая крепкая, лысоватый шатен, глаза цвета бутылочного, лицо неприметное, но с богатой мимикой — типаж, ценимый нынешними режиссерами за пригодность практически для любых ролей.

Да, Антон Лялин — персона довольно известная: автор нескольких знаменитых книжек, как то: «Молнии мозговых миров», «113 правил для утопающих», «0:0 в нашу пользу» (руководство по рукоприкладству, для суперменов), «Самоучитель игры на нервах» (для самых маленьких) и т. д. — вы узнаете, да? Передаю слово Антону Юрьевичу.

I. ПРОВИНЦИЯ ГИПНОЗ

Кто уверил тебя, что память — собственность головного мозга? Вот картина — достать, обрамить. Кинопленка — пока не поздно, уничтожить, забыть… Ошибка.

Память — это учреждение, создающие жизнь. Все зыбко, только память тверда. Рождение производится памятью. Снами вечность пишет свой многотомник. Смерти нет. Только жизнь и память, только память и жизнь, запомни.

Наслаждаясь земною пищей, на портрет в орденах и румянах не надейся. Тебя отыщут, в одеялах твоих безымянных обнаружат остатки спермы, оживят засохшие гены. Ты проснешься. Сосуды, нервы, словно школьники с перемены, побегут на урок…

Техника быстрого счастья

— Простите, можно? — запоздало постучал, ввалившись в кабинет и увидев, что мой друг не один.

— Да-да, вы назначены!.

С поспешной зверской гримасой Лар указал мне на стул в углу:

— Мы скоро закончим, а вы бай-бай. Приспуститесь чуть ниже… Мышцы расслабьте… Голову к спинке стула. Запрокиньте немного, вот так.» Внимание. Я вас гипно… Закрыть глаза. Спатьспать-спа-ать. Вам теп-ло-оо, хорошо-о-ооо… Засыпаете глубже… все глубже…

«Ага, — подумал я с грустным злорадством, принимая игру, — вот и до тебя добрались, коллега. Вздремнем. Стул у тебя, однако ж, скрипуч.»

Ларион Павлов. Ларик.

Занимаемся мы, как и прежде, одним и тем же, но в разных точках и по несовпадающему расписанию. После приема и сеансов приходится еще посидеть час-полтора, чтобы записать чепуху на медкарточках. Делать это при пациенте психотерапевту нельзя. На рабочем столе может быть что угодно: кукла, чайник, жираф, но никаких документов. А лучше и без стола.

Ларик немножко медведь, крупен не ростом, но статью; не догадаться, что под этой неброской уютной мягкостью сидит силища. Хорошо шел по вольной борьбе, еще новичком тушировал чемпиона Москвы. Однокурсник, но институт кончил на год позже: вдруг заболел, пришлось взять академотпуск. Нелады были с кровью нешуточные, и Лар, как признался потом, уже разработал во всех деталях сценарий самоотправки в отпуск иной, но там, куда собирался, распорядились иначе…

Я прозябал ординатором самого буйного отделения самой мрачной из городских психолечебниц, Лар распределился туда же. Старались дежурить вместе, стало теплее. В промежутках между приемами, обходами и психофилософскими диспутами устраивали всплески детства: боролись, боксировали, гоняли спущенный мяч в здоровенной луже позади морга, вели бесконечные шахматные сражения, поочередно бросали курить. А еще вместе доламывали лариков автомобиль, старенькую «Победу», гастролировали с лекциями-сеансами, гипнотизировали, был грех, опупелую публику каких-то дворцов культуры.

В периоды личных драм усиленно веселились; отсыпались на охоте, выжимали из себя дребедень для научных симпозиумов.

А потом как-то одновременно опомнились.

Хотел Ларушка прожить незаметно, да вот поди, угораздило за один сеанс вылечить от импотенции аппаратчика, тот привел еще одного, тот упросил за дочку, дочка за мужа, муж за приятеля…

Ну, отдувайся.

Запрокинув голову, как было указано, сквозь приспущенные ресницы разглядел гостя. Журналист, опытный репортер. Сидит в кресле все глубже. Заинтересованный взгляд в мою сторону:

— Это фаза каталепсизма?

— М-м… Уже глубже. Все глубже.

— Великолепно храпит. Трудный, видимо, пациент? И не проснется, хоть из пушки стреляй, пока вы не дадите команду? Чудесно. Я видел таких у Оргаева, он их пачками превращал в Рафаэлей. По команде открывали глаза, хватали кисточки, рисовали как полоумные, то есть все художники в этом смысле… Как рявкнет — засыпают опять. Взгляд у него, я вам скажу. Психополе кошмарной силы, пот прошибает. А сам как потеет… Я их спрашивал потом по собственной инициативе, ну, вы понимаете, хочется углубиться. — «Почему, — одного спрашиваю, — вы, уважаемый Рафаэль, не написали Мадонну?» — «А зачем, — говорит. — Я, — говорит, — сантехник».

— Сообразительный Рафаэль.

— Вы, наверное, страшно устаете, доктор, тратите столько энергии. Средний гипнотизер, мне сообщили, вынужден спать по двенадцать часов в сутки, питаться каждые пять минут. Оргаев все время что-то жует. А вы?

— Аппетит отсутствует. Страдаю бессонницей. (Будет врать-то.

Блины мои кто уписывал? Кто дрых на семинаре?)

— Я вас понимаю, доктор. Скажите, в чем главная трудность поддержания психополя?

— В поддержании разговора.

— Понимаю. Понимаю. У нас тоже вот, например, в редакцию зайдет какой-нибудь, извините, чайник. «Почему не ответили на мое письмо?» Профессия нервная, я вас понимаю. Ваш известный коллега писал, что гипнотизерам свойственна повышенная самоутверждаемость. Вы с этим согласны?

— Всяк судит по себе.

Я не удержался и ерзнул. Дискредитирует, как заправский конкурентишка, вошел в роль.

— Если не секрет, в чем же все же секрет гипноза?

— В отсутствии секрета.

— Замечательный парадокс, но потребуется комментарий. Психоэнергетические воздействия… (Щелчок, остановился магнитофон.) Извините, переставлю кассету… Порядок, пишем. Кстати, сказать, упомянутый коллега считает, что психополе при темных глазах…

Я еще ерзнул. Шевельнул пальцем.

— Простите… Пациент входит в фазу активного сомнамбулизмз… с непрогнозируемой спонтанностью и психомоторной диссоциацией…

Ну, наконец. Непрогнозируемая спонтанность открыла глаза и до упора их вытаращила. Психомоторная диссоциация задрожала стеклянной дрожью, взревела и медленно, вместе со стулом, поехала на репортера.

Мелькнули пятки.

— Магнитофон! Забыли магнитофон!..

Некий ох, звук падения… Неясное бормотание… Троекратное «извините»… Лар возвращается, отирая пот.

— Черт бы тебя не взял! С твоими книжками и вообще!..

— Ты что, я-то при чем? Я же тебя выручил, гипио-завр,

— А если бы он тебя узнал? Жареный матерьяльчик? Перестарались. Шоковая реакция.

— Чем вывел?

— Обещанием встречи с упомянутым коллегой.

После разрядочного боя вспомнили, что пора возместить утраченные калории и продолжать выяснение шахматных отношений. Гипнозавр за последнее время разучился проигрывать, давит психополем на е-два.

Запираем кабинет. Пешком, не сговариваясь, ко мне.

Дорогой молчим. Это вот и соединяет — эта возможность молчать вдвоем, свободно молчать, — из этого и рождается то ли телепатия, то ли… Ощутил за порогом, что забежал к Лару не просто так, а по его зову. За теменем колыхнулось мутносизое облачко… В следующую секунду я думал о том, удастся ли сотворить яичницу и хватит ли кофе.

Ужин готов. Лар молчит, косится на шахматы отодвигающе.

Есть сообщение.

Я. — Ну давай. Ешь, что задумано.

Он. — Понимаешь. Такие дела. М-м-м…

Приморщивается: значит, серьезно. Обычное начало: минут пять морщится и мычит, пока я не выйду из себя. Я. — Говори сразу. Сева самоубился?

(Наш общий пациент, алкоголик и депрессивник, талантливый переводчик. Было уже две попытки.)

— Что ты, господь с тобой. Сева сухой, работает. Все в порядке, да не волнуйся же… Ерунда, м-м-м… Понимаешь, дела какие. Оргаев перешел границу.

— Давно перешел.

— Я не о том. Мы ведь тоже с тобой в какой-то степени шарлатаны, и в большой степени, да, и в большой. От нас требуют чудотворства, ведь так, не меньше? А мы соглашаемся, принимаем роль? Да, соглашаемся? И чудеса происходят… А если не соглашаемся?..

— Не жуй жвачку. Что Жорик? Подарил пациента?

— Нет, что ты, зачем. Все спокойно, нормально. Зарезать пообещал.

— Вчера. Только пообещал. И позавчера. Только пообещал. А третьего дня…

— Пообещал выполнить обещание?

— Ну все нормально, ну… Подхожу к диспансеру, а у дверей вот такой громила. — «Доктор Ларион Васильевич Павлов?» — «Доктор Ларион Васильевич Павлов». — «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «А у меня есть ножичек». — «Вот хорошо. Перочинный, да?» — «Да. Я вам покажу». — И показывает — из-за пазухи — вот такой тесак. И стоит. А зрачки расширенные, неподвижные. Психотик — первая мысль, но что-то не то, механичность какая-то. — «Ножичек-то, — говорю, — маловат у вас. Заходите, познакомимся». — А у него вдруг гримаса — я потом доосознал, чья: эхо-рефлекс, оргаевская гримаса, глубокий транс. Развернулся — и шагом марш. Внушение выполнено. А я на работу. Потом два звоночка. — «Доктор Павлов, это опять я. Я вам скоро еще раз ножичек покажу…»

— Стиль знакомый.

— Понимаешь, я сделал глупость. Поторопился и, кажется, все испортил. Пришли двое молоденьких — я коротенько, ладно?.. Из Риги. Жених и невеста. Редкость теперь такая стадия, архаизм, или как правильнее — анахронизм?.. Помолвка была. Она музыкальное училище заканчивала по классу скрипки. Не шло вибрато. В консерваторию очень хотелось. И вот увидала в кино эти самые Жориковы… Как их, забыл… Ну, рывки. Рывки?..

— «Шесть прыжков в беспредельность»?

— Вот-вот. Только, по-моему, пять, неважно. Все эти чудеса. И приехала.

— Техника быстрого счастья?..

— О подробностях не допытывался. «Вам необходимо, прежде всего, сексуальное раскрепощение, только это даст вам возможность со всей полнотой раскрывать ваше огромное музыкальное дарование». Вот эти его слова вспомнила. И какие-то манипуляции, понимаешь ли; какой-то особый массаж. Раза два выходила из транса и обнаруживала себя и доктора в странной позиции. Свои недоумения высказала жениху. Жених, сам понимаешь, вибрато. «Этот человек обладает огромным влиянием, страшной властью..» Не решался даже фамилию Жоркину произнести, с отрыжкой какой-то выдавил— «Нужно передать дело в прокуратуру, но как доказать?..» — А ты?

— Я?.. Что? Сказал, больше для него, что она молодец, контроль удержать сумела. Что никакой страшной власти… Что наверняка ничего плохого он ей не сумел сделать, скотина, что он всех нас позорит. Что мы им сами займемся, что я лично». Уговорил поехать домой, забыть как можно быстрее. Влезать в процесс, давать показания — измарались бы, изломались, совсем зеленые оба. По-моему, правильно, а?..

— Дальше.

— Вот, дальше. Дальше я думал. Вспомнил еще нескольких от него насилу уползших… Никиту своего вспомнил. Напоказ теплой компании Жорка его заставлял раз восемь рассказывать, как знаменитый секс-дрессировщик Мишка-казак… методом погружения… Мелькнула и такая мыслишка, что она может снова у него оказаться и отыграть назад, внушаема очень… И не придумал ничего лучше, как вломить, ну, ты знаешь мою дипломатию. Конец рабочего дня, народу у него как всегда. Повезло: из двери мне навстречу собственной персоной Георгий Георгиевич в обнимочку с этой парой. Все трое, сразу меня узнали. Она — не видя в упор, жених — с выражением червяка, только что перееханного катком, а Георгий с улыбочкой уже лепит без передыху, запудривает: «Хе-хе-хо, чудесно, чудесно, что вы нас навестили, коллега, гора с горой сходится, хе-хе-хо, мы как раз собирались дружески навестить вас, Нинулечка хотела вам кое-что объяснить, хе-хе-хо, маленькое недоразумение, вам понятно, перенос либидо и немножко фантазии на почве некоторого инфантилизма, это бывает, да, молодой человек, бывает и гораздо смешнее, наш уважаемый авторитетный коллега вам подтвердит, все стабилизируется, хе-хе-хо, мы не допускаем никакого вмешательства в сферу интимных чувств, Нинулечка, подтвердите». — «Да, все чудесно, чудесно… Я пошла к доктору Павлову в неясном сознании. Что-то приснилось, глупость, не понимаю, как я могла… Я чудесно себя чувствую, я хочу продолжать сеансы…»

Короче: слов у меня не было. Плюнул целенаправленно Жорке в физиономию. Повернулся, пошел домой. Ни звука за спиной не услышал.

— А дальше ножичек.

— Ну, ерунда. (Лар начинает жевать.)

— Ерунда, ага. Ешь. На той неделе Жорик выступает в ДК «Молодость».

— Что-нибудь свеженькое? (Лар жует с ускорением.)

— Сеанс гипносчастья по объемной программе. Сходить, что ли.

— Я тоже. (Лар жевать прекращает.)

— Тебе не надо. На сцену вылезешь и начнешь плеваться. — Не буду больше.





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:
©2015- 2020 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.