Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Семинар по работе со сновидениями 3 глава




Теперь давайте вернемся к процессу созревания. Процесс роста предоставляет две возможности. Либо ребенок растет и учится преодолевать фрустрацию, либо он испорчен. Его могут испортить родители, которые отвечают на все вопросы, верно или неверно. Он может быть испорчен настолько, что получает все, чего ни пожелает, потому что «у ребенка должно быть все, ведь у папы никогда ничего не было», или потому, что родители не знают, как фрустрировать ребенка — не знают, как использовать фрустрацию. Вы, вероятно, будете удивлены тем, что я использую слово фрустрация столь позитивно. Без фрустрации нет потребности, нет причины мобилизовать ресурсы и понять, что вы способны сделать что-то с собой. Чтобы не быть фрустрированным (ведь это весьма болезненно!), ребенок учится манипулировать средой.

Каждый раз, когда взрослый мир удерживает ребенка от развития, ребенок оказывается испорчен, потому что ему не дают достаточной фрустрации, и он заходит в тупик. Таким образом, вместо того, чтобы использовать свой потенциал для роста, он теперь использует свой потенциал для того, чтобы контролировать взрослых, для того, чтобы контролировать мир. Вместо того, что бы мобилизовать свои собственные ресурсы, он становится зависимым. Он обращает свою энергию на манипуляцию средой, чтобы получить поддержку. Он контролирует взрослых, начинает манипулировать ими, видит их слабые места. Как только ребенок начинает манипулировать, у него появляется характер. Чем более сильный характер у человека, тем меньше у него потенциал. Это звучит парадоксально, но человек с характером — это человек, который предсказуем, у которого есть лишь ограниченное число ответов, или, как сказал Томас Эллиот в «The Cocktail Party» — «Ты — всего лишь набор устаревших ответов».

Какие же черты характера развивает ребенок? Как он контролирует мир? Как он манипулирует своей средой?

Он требует направляющей поддержки. «Что мне делать?» «Мама, я не знаю, что мне делать.» Он играет роль плаксы, если не получает того, что хочет. Например, вот маленькая девочка — четырех лет. Она каждый раз устраивает мне одно и то же представление. Она всегда плачет, когда я смотрю на нее. Поэтому сегодня я очень старался не смотреть на нее, — и она перестала плакать, а потом начала смотреть на меня. Только три года, а она уже такая хорошая актриса. Она уже знает, как издеваться над своей мамой. Или ребенок начинает льстить другим людям, так, чтобы им стало приятно и они дали бы ему что-нибудь взамен. Самое плохое — это «хороший мальчик». В хорошем мальчике всегда сидит злобный ребенок. На поверхности он соглашается и подкупает взрослых. Или он играет тупого и требует интеллектуальной поддержки, например, задает вопросы, которые являются типичным симптомом глупости. Как однажды сказал Альберт Энштейн: «Две вещи никогда не кончаются: вселенная и человеческая глупость». Но более широко распространена не настоящая глупость, а игра в дурачка, — он закрывает уши, не слышит и не видит. Не менее важно играть беспомощного. «Я не могу себе помочь. Бедный я. Ты должен мне помочь. Ты такой мудрый, у тебя столько сил, я уверен, ты можешь мне помочь.» Каждый раз, когда вы играете беспомощного, вы создаете зависимость, вы играете в зависимость. Другими словами, мы делаем себя рабами. Особенно если это зависимость от самоуважения. Если вы нуждаетесь в одобрении, похвале, обратной связи от каждого, тогда вы каждого делаете своим судьей.

Если вы не любите, а проецируете любовь, тогда вы хотите быть любимым, вы делаете все, чтобы сделать себя привлекательным. Если вы не владеете собой, вы всегда становитесь мишенью, вы становитесь зависимы. Какую чудовищную зависимость вы создаете, когда хотите, чтобы вас любили! Человек не является вещью, и все же неожиданно вы выставляете себя на показ и хотите произвести хорошее впечатление на людей, хотите, чтобы они любили вас. Это всегда образ, вы хотите играть, изображать, что вас полюбили. Если вы чувствуете себя комфортно, вы не любите и не ненавидите, вы просто живете. Я должен признаться, любовь для многих людей рискованна, особенно в Соединенных Штатах. Многие люди любят, как присоски. Они хотят заставить людей любить их так, чтобы они их могли использовать.

Если вы посмотрите на свое существование, вы поймете, что удовлетворение чисто биологических вещей,

— голода, секса, необходимости выжить, потребности в жилище, дыхания, — играют лишь второстепенную роль в наших занятиях, особенно в такой стране, как эта, где мы так избалованы. Мы не знаем, что такое быть голодным, и каждый, кто хочет заниматься сексом, может заниматься этим сколько угодно, каждый, кто хочет дышать, может дышать, — воздух не облагается налогом. Чтобы отдохнуть, мы играем в игры. Мы играем в игры свободно, абсолютно открыто, и в гораздо большей степени — приватно. Размышляя, мы, как правило, ведем с другими воображаемый диалог. Мы планируем роли, в которые собираемся играть. Мы организовываем, вместо того, чтобы делать то, что мы хотим.

Это может звучать несколько необычно — то, что я десистематизирую мышление, делая его частью играния роли. Иногда в процессе беседы мы общаемся, но обычно мы гипнотизируем. Мы гипнотизируем друг друга, мы гипнотизируем себя, мы убеждаем себя, что мы правы. Мы играем «Мэфисон Авеню», чтобы убедить себя и других людей в своей ценности. И это забирает так много нашей энергии, что иногда, когда вы не уверены в роли, которую играете, вы не отважитесь сказать ни единого слова, ни единого предложения без предварительной репетиции. Если вы не уверены в роли, которую собираетесь играть и вас вытаскивают из вашего внутреннего состояния в общество, тогда, как любой хороший актер, вы испытываете страх. Ваше возбуждение возрастает, вы хотите играть роль, но не полностью отваживаетесь, поэтому вы поворачиваетесь назад и нарушаете дыхание так, что сердце начинает качать больше крови, потому что повышенный метаболизм

должен быть удовлетворен. И когда вы уже в состоянии играть роль, в ваше представление вплетается возбуждение. В противном случае оно будет ригидным и мертвым.

Это репетиция деятельности, которая потом станет привычной; одно и то же действие, которое становится легче и легче — характер, фиксирующий роль. Таким образом, надеюсь, теперь вы понимаете, что играние ролей и манипулирование средой — это одно и то же. Это фальсификация и очень часто пишут о масках, которые мы носим и о том, что личность должна быть прозрачной.

Для невротика характерно играть роли и манипулировать средой и оставаться незрелым. Таким образом, мы всегда должны иметь в виду, как много энергии, которую можно было бы творчески использовать для нашего собственного развития уходит на манипуляцию миром. И особенно это относится к задаванию вопросов. Вы знаете поговорку: «Один дурак может задать больше вопросов, чем сто умных — ответить». Все ответы уже есть. Большинство вопросов — просто выдумка, способ поиздеваться над собой и другими. Ум развивается, когда превращает вопрос в утверждение. Если вы превратите вопрос в утверждение, откроется смысл вопроса, и спрашивающий сам обнаружит новые возможности.

Вы видите, мне уже не хватает слов. Я вам говорил, читать лекции — нудное занятие. Большинство профессоров находят выход, используя усыпляющий голос, так что вы засыпаете и не задаете смущающих вопросов.

Вопрос: У меня есть вопрос. Не могли бы вы привести несколько примеров того, как превратить вопрос в утверждение.

Ф: Вы задали мне вопрос. Можете вы превратить его в утверждение?

В: Было бы очень приятно услышать несколько примеров того, как превратить вопрос в утверждение.

Ф: «Было бы приятно». Но я — не приятный. На самом деле, за всем этим стоит настоящее общение, в повелительном наклонении. Вот то, что вы действительно хотели сказать: «Фритц, скажите мне, как делать это», — вы предъявляли мне требование. Каждый раз, когда вы отказываетесь отвечать на вопрос, вы помогаете человеку открыть его собственные ресурсы. Обучение — это открытие того, что нечто возможно. Учить — означает показывать человеку, что нечто возможно.

Мы стремимся к тому, чтобы личность стала зрелой, стремимся удалить блоки, которые мешают человеку встать на ноги. Мы помогаем ему совершить переход от опоры на среду к опоре на самого себя. И, как правило, мы наталкиваемся на тупик. Тупик первоначально возникает, когда ребенок не может получить поддержку от окружающей среды, но и не может еще обеспечить себе самопод- держку. В этот момент ребенок начинает мобилизовывать среду игранием фальшивых ролей, играя глупого, беспомощного, слабого, льстивого, и все прочие роли, которые мы используем для манипулирования своим окружением.

Любой терапевт, который хочет помочь, полностью обречен с самого начала. Пациент сделает все, чтобы заставить терапевта почувствовать неадекватность, потому что он должен получить компенсацию за то, что нуждается в нем. Таким образом, пациент просит у терапевта все больше и больше помощи, он все больше и больше загоняет терапевта в угол, пока он либо не удовлетворится, сведя терапевта с ума, — а это еще один способ манипуляции — либо, если терапевт не поддается, в конце концов не заставит его почувствовать собственную неадекватность. Он будет все больше и больше засасывать терапевта в свой невроз, и терапии не будет конца.

Итак, как мы действуем в гештальт-терапии? У нас есть очень простое средство, позволяющее пациенту обнаружить, в чем состоят его собственные упущенные возможности. То есть пациент использует меня, терапевта, как экран для проекций и он ожидает от меня как раз того, чего не может сделать сам. И тут мы приходим к страшному открытию, что никто из нас не целостен, что у каждого из нас есть дыры в личности. Вилсон Ван Дузен впервые обнаружил это в шизофрении, но я полагаю, что в каждом из нас есть дыры. Где должно быть что-то, ничего

нет. У многих людей нет души. У других нет гениталий. У некоторых нет сердца: вся их энергия идет на расчеты, размышления. У некоторых нет ног, им не на чем стоять. У многих людей нет глаз. Они проецируют глаза, и глаза полностью уходят во внешний мир, и они всегда живут так, как будто на них все смотрят. Они чувствуют, что весь мир на них смотрит. Они превращаются в зеркала, которые всегда хотят знать, какими их видят другие. Он отдает глаза и просит мир смотреть вместо него. Вместо того, что бы критиковать, он проецирует критику и чувствует, что его критикуют, чувствует себя на сцене. Самосознание

— это легкая форма паранойи. У большинства из нас нет ушей. Люди надеются, что уши будут снаружи, они говорят и ожидают, что кто-нибудь будет их слушать.

Таким образом, мы всегда пытаемся достичь тупика и обнаружить точку, где вы понимаете, что шансов на выживание нет, потому что вы не нашли способа выжить в самом себе. Когда мы находим то место, где человек застрял, мы приходим к удивительному открытию, что этот тупик, как правило, существует лишь в фантазии. В реальности тупика нет. Человек только считает, что в его распоряжении нет собственных ресурсов. Он лишь удерживает себя от использования своих ресурсов, вызывая в воображении множество катастрофических ожиданий. Он ждет чего-то в будущем. «Люди не будут любить меня.» «Я могу сделать что-нибудь глупое.» «Если я сделаю это, меня больше не будут любить, я умру», и так далее. У нас есть эти катастрофические фантазии, с помощью которых мы удерживаем себя от жизни, от существования. Мы постоянно проецируем угрожающие фантазии в мир, и эти фантазии удерживают нас от разумного риска, который является частью и посылкой к росту и жизни.

Никто на самом деле не хочет проходить через тупик, чтобы развиваться дальше. Мы скорее поддержим статус кво, чем пройдем через тупик: скорее сохраним статус кво посредственного брака, посредственного мышления, посредственной жизни. Немногие люди идут на терапию, чтобы вылечиться, чаще — чтобы усовершенствовать свои неврозы. Мы охотнее будем манипулировать другими, чтобы получить поддержку, чем согласимся встать на собственные ноги, чтобы вытереть собственную задницу. Чтобы манипулировать другими, мы начинаем безудержно рваться к власти — мы используем самые разные приемы. Я уже привел несколько примеров: игра в беспомощного, в дурачка, в крутого парня и так далее. Но самое интересное, что люди, рвущиеся к власти и контролю, сами находятся под контролем. Они составляют распорядок дня, который захватывает власть над ними, им необходимо предельно точно соблюдать это расписание. Таким образом, люди, рвущиеся к власти, первыми теряют свободу. Вместо того, чтобы контролировать, они все время напрягаются и проталкиваются.

Из-за этого помешательства на контроле невозможно исправить плохие браки, потому что люди не хотят проходить через тупик, они не хотят понять, как они глупы. Я хочу пояснить почему они глупы. В плохом браке, муж и жена не влюблены друг в друга. Они любят образ, фантазию, идеал того, каким должен быть супруг. И поэтому, вместо того, чтобы взять на себя ответственность за свои собственные ожидания, они играют в осуждающие игры. «Ты должен быть не таким, какой ты есть. Ты не выполняешь правила.» Итак, правила всегда верны, а человек — не прав. Тоже применимо и ко внутренним конфликтам, и к отношениям между терапевтом и пациентом: вы меняете партнеров, вы меняете терапевтов, вы меняете содержание ваших внутренних конфликтов, но обычно вы поддерживаете статус кво.

Если мы правильно поняли тупик, мы — поднялись, у нас есть сатори. Я не могу дать вам рецепт, потому что каждый старается выйти из тупика, не проходя через него; каждый пытается разорвать свои цепи и это никогда не удается. Это — осознавание, полный опыт, осознавание того, как вы глупы, и это заставляет вас открыть и понять, что все это — просто дурной сон, этого нет на самом деле, это не реально. Сатори приходит, когда вы понимаете, например, что вы влюблены в фантазию и не общаетесь с вашим партнером.

Безумие заключается в том, что мы принимаем фантазию за реальность. В тупике всегда есть кусочек безумия. В тупике никто не может убедить вас, что то, чего вы ждете — фантазия. Вы принимаете за реальность идеал, фантазию. Сумасшедший говорит: «Я — Авраам Линкольн», невротик говорит: «Я хочу быть Авраамом Линкольном», а нормальный человек говорит: «Я — это я, а ты — это ты».

Беседа 3

Теперь я хотел бы поговорить о дилемме, которую не легко понять. Она похожа на коан, на дзенские вопросы, на которые, казалось бы, невозможно ответить. Вот каков этот коан: ничего не существует, кроме здесь и сейчас. Сейчас — это настоящее, то, что вы осознаете, тот момент, когда вы содержите в себе так называемые воспоминания и так называемые ожидания. Не важно, вспоминаете вы или ожидаете, в любом случае вы делаете это сейчас. Прошлого уже нет. Будущего еще нет. Когда я говорю: «Я был», это не сейчас, это — прошлое. Когда я говорю: «Я хочу», — это будущее, этого еще нет. Кроме сейчас ничего нет. Некоторые люди программируют это. Они говорят себе: «Ты должен жить здесь и сейчас». А я говорю, что невозможно жить здесь и сейчас, и все-же — ничего не существует, кроме здесь и сейчас.

Как мы решаем эту дилемму? Что скрыто в слове сейчас? Как получается, что уходят годы и годы на то, что бы понять такое простое слово, как слово сейчас? Если я проигрываю фонограмму, звук записи появляется, когда пластинка и игла соприкасаются, когда они входят в контакт. Нет никаких звуков ни до, ни после. Если я остановлю фонограмму, игла останется в контакте с пластинкой, но музыки нет, потому что это — абсолютное сейчас. Если вы стираете прошлое или ожидаете тему, которая будет через три минуты, вы не можете слушать ту запись, которая играет сейчас. Но если вы выкинете сейчас, исчезнет все. Итак, неважно вспоминаете ли вы или ожидаете, — вы делаете это здесь и сейчас.

Можно сказать, что сейчас — это не шкала, а точка неизвестности, это нулевая точка, это ничто, вот что такое сейчас. Как только я чувствую какое-то переживание и говорю об этом, как только я обращаю внимание на это, этот момент уже проходит. Таким образом, что толку говорить о сейчас? Но из этого может выйти толк, очень даже может.

Давайте сначала поговорим о прошлом. Сейчас я вытаскиваю воспоминания и, возможно, верю, что эти воспоминания совпадают с моей историей. Это невозможно, потому что память — это абстракция. Сейчас вы что- то воспринимаете. Вы воспринимаете меня, вы воспринимаете свои мысли, вы, возможно, воспринимаете свою позу, но вы не можете воспринимать все сразу. Вы всегда абстрагируете конкретный гештальт от общего контекста. Теперь, если вы возьмете эти абстракции и отшлифуете их, тогда вы назовете их воспоминаниями. Если эти воспоминания неприятны, особенно если они неприятны для нашего самоуважения, мы изменяем их. Как говорил Ницше: «Память и Гордость боролись. Память сказала: "Это было так", а Гордость ответила: "Не могло этого быть", и Память сдалась.» Все вы знаете, как много вы лжете. Все вы знаете, как часто вы обманываете себя, знаете, что многие из ваших воспоминаний — преувеличения и проекции, многие воспоминания замазаны и искажены.

Прошлое есть прошлое. И, однако, — сейчас, в нашей жизни, мы несем многое из прошлого с собой. Но все это мы несем с собой из прошлого лишь до тех пор, пока у нас есть незаконченные ситуации. То, что произошло в прошлом, либо ассимилируется и становится частью нас, либо мы таскаем с собой незавершенную ситуацию, неполный гештальт. В качестве примера я хотел бы привести наиболее известную незавершенную ситуацию — тот факт, что мы не простили своих родителей. Как вы знаете,

родители всегда не правы. Они либо слишком большие, либо слишком маленькие, слишком умные или слишком тупые. Если они суровы, тогда они должны быть мягкими, и так далее. Но видели ли вы родителей, с которыми все в порядке? Вы можете обвинять родителей, если хотите играть в обвинителя, можете сделать родителей ответственными за все ваши проблемы. До тех пор, пока вы не захотите отпустить родителей, вы будете чувствовать себя ребенком. Но достичь завершения, отпустить родителей и сказать: «Я теперь большая девочка», это совсем другое дело. Это часть терапии — отпустить родителей, и, особенно, простить родителей, что для большинства людей сделать это труднее всего.

Величайшая ошибка психоаналитиков заключается в предположении, что память реальна. Все так называемые травмы, которые считаются корнем невроза, — это выдумка пациентов, стремящихся сохранить самоуважение. Ни одна из этих травм никогда не была подтверждена, нет доказательств того, что они были. Я не видел ни одной детской травмы, которая не была бы фальсификацией. Все это — ложь, созданная для того, чтобы упорствовать, чтобы оправдать нежелание роста. Развиваться — значит взять на себя ответственность за свою жизнь, рассчитывать только на себя. Психоаналитики лелеют состояние инфантильности, полагая, что прошлое ответственно за болезнь. Пациент не несет ответственности — нет, травма несет ответственность или Эдипов комплекс несет ответственность, и так далее. Я думаю, вы читали прекрасную книжку «Я никогда не обещал вам розовый сад», которую написала Ханна Грин.

Там есть типичный пример: девочка выдумала эту детскую травму, чтобы у нее был raison d'etre, чтобы появился повод бороться с миром, чтобы появилось оправдание ее сумасшествия, ее болезни. Мы убедили себя в том, что эта выдуманная память чрезвычайно важна, что все болезни базируются на ней. Не удивительно, что все дикие гуси, за которыми охотятся психоаналитики, чтобы узнать, почему я не такой, никогда не закончатся, никогда не приведут к настоящему самораскрытию.

Фрейд провел всю свою жизнь, доказывая себе и другим, что секс — это не плохо, и он научно это доказал. В его время научный подход был причинно-следственным, считалось, что проблема была вызвана чем-то в прошлом,

— как бильярдный кий ударяет по бильярдному шару и становится потом причиной того, что шар катится. Между тем, научный подход изменился. Мы больше не воспринимаем на мир в терминах причины и следствия: мы воспринимаем мир, как бесконечно продолжающийся процесс. Мы вернулись к Гераклиту, к про-Сократовской идее, что все течет. Невозможно дважды войти одну и ту же реку. Другими словами, мы сделали, — в науке, но, к сожалению, еще не в психиатрии, — переход от линейной причинности к размышлениям о процессе, мы перешли от почему — к как.

Если вы спрашиваете как, то вы смотрите на структуру, вы видите, что происходит сейчас, вы глубже понимаете процесс. Как — это все, что нам нужно, что бы понять, как мы, — или мир, — функционируем. Как дает нам перспективу, ориентацию. Как показывает, что один из основных законов, — отождествление структуры и функции, — обоснован. Если мы меняем структуру, меняется функция. Если мы меняем функцию, изменяется структура.

Я знаю, вы хотите спросить почему, каждый ребенок, каждый незрелый человек спрашивает почему, чтобы получить рационализацию или объяснение. Но почему в лучшем случае приведет к умному объяснению, но никогда не приведет к пониманию. Почему и потому что — неприличные слова в гештальт-терапии. Они ведут только к рационализации и принадлежат ко второму классу словесного продукта. Я выделяю три класса: куриное дерьмо — «доброе утро», «как дела» и все такое; коровье дерьмо — «потому что», рационализации, оправдания; и слоновье дерьмо — это когда вы говорите о философии, экзистенциальной гештальт-терапии и так далее — то, чем я занимаюсь сейчас. Почему создает лишь бесконечную цепочку

исследований причин причин причин причин причин. И, как уже отмечал Фрейд, каждое событие сверхд етермениро- ванно, у него множество причин; различные вещи складываются вместе для того, чтобы создать тот специфический момент, который мы называем сейчас. Множество факторов проявляются одновременно, чтобы создать эту специфическую уникальную личность, которую мы называем я. Никто не может в любой конкретный момент отличаться от того, кем он является в этот же момент, несмотря на то, что его переполняют желания и мольбы, что нужно измениться. Мы такие, какие мы есть.

Гештальт-терапия шагает на двух ногах: сейчас и как. Суть теории гештальт-терапии заключена в понимании двух этих слов. Сейчас охватывает все, что существует. Прошлого уже нет, будущего — еще нет. Сейчас — это баланс, восприятие, вовлечение, явление, осознавание. Как включает в себя структуру, поведение, — все, что реально происходит, — продолжающийся процесс. Все остальное — не относится к делу: расчеты, понимание и так далее.

Все основывается на осознавании. Осознавание — единственная основа знаний, общения и так далее. При общении вы понимаете, что хотите заставить человека осознать что-то: что-то вас, что-то в других людях и так далее. И для того, чтобы общаться, мы должны быть уверены, что мы — передатчики, то есть, что сообщение, которое мы посылаем, можно понять; а так же мы должны быть уверенны, что мы — приемники, что мы хотим слушать сообщения от другого человека. Очень редко бывает так, что человек может говорить и слушать. Очень немногие могут слушать, не говоря. Большинство людей могут говорить, не слушая. А если вы все время говорите, у вас нет времени слушать. Интеграция разговора и слушания — действительно редкая вещь. Большинство людей не слушают и не реагируют по-настоящему, а отделываются от другого человека вопросом. Вместо того, чтобы слушать и отвечать, они немедленно переходят в контратаку, задают вопрос или делают что-нибудь еще, что отвлекает, отклоняет, помогает сбежать. Мы поговорим о многочисленных препятствиях, мешающих отправлять сообщения, мешающих другим осознавать вас, и о препятствиях, мешающих быть открытым, воспринимать других. Без общения нет контакта. Есть лишь изоляция и скука.

Я хотел бы, чтобы мои слова были подкреплены реальным опытом, поэтому я попрошу вас разделиться на пары и поговорить друг с другом минут пять о том, как вы на самом деле осознаете сейчас себя и других. Всегда выделяйте как — как вы ведете себя сейчас, как вы сидите, как вы говорите, все детали того, что происходит сейчас. Как он сидит, как он смотрит...

Ну, а будущее? Мы ничего не знаем о будущем. Если бы у всех у нас были хрустальные шары, даже тогда мы не смогли бы воспринять будущее. Мы можем воспринять видение будущего. И все это происходит здесь и сейчас. Мы представляем будущее, мы ждем его, потому что мы не хотим, чтобы оно было. Вот важнейший экзистенциальный момент: мы не хотим, чтобы наступило будущее, мы боимся будущего. Мы наполняем пространство, где будет будущее, неуверенностью, статусом кво, чем-нибудь, — чем угодно, для того, чтобы не открываться будущему.

Мы также не можем вынести пустоту, открытость прошлого. Мы не хотим думать о вечности — «Это было всегда», — поэтому мы заполняем вечность историей сотворения мира. Время когда-то началось. Люди спрашивают: «Когда началось время?». То же относится и к будущему. Кажется невероятным, что мы можем жить без целей, без беспокойства о будущем, что мы можем быть открыты и готовы ко всему, что может произойти. Нет; мы поддерживаем уверенность, что у нас нет будущего, что статус кво сохранится, даже станет несколько лучше. Но мы не должны рисковать, мы не должны быть открыты будущему. Может случиться что-нибудь, что-нибудь новое и возбуждающее, содействующее нашему росту. Вырасти очень опасно — рискованно. Мы лучше будем ходить по этой земле, как полутрупы, чем жить рискованно и осознавать, что эта рискованная жизнь более безопасна, чем привычная жизнь,

— страховой полис и отсутствия риска, — которую ведут большинство из нас.

Что это за странная вещь — риск? У кого-нибудь есть разрешение на риск? Что нужно, чтобы рискнуть?

А: Может стать больно.

Б: Нужно набраться храбрости.

В: Нужно зайти слишком далеко.

Г: Нужно стать безрассудным.

Д: Нужно играть с опасностью.

А теперь обратите внимание на то, что у всех у вас катастрофические ожидания, вы видите негативную сторону. Вы не видите возможных преимуществ. Если вы видите только негативную сторону, вы будете уклоняться от этого, не так ли? Риск — это неизвестность между катастрофическими и анастрофическими ожиданиями. Вы должны видеть обе стороны. Вы можете выиграть, а можете и проиграть.

Один из самых важных моментов в моей жизни был после того, как я бежал из Германии, а в Южной Африке требовался тренированный аналитик, и Эрнст Джонс хотел знать, кто согласится поехать туда. Нас было четверо: трое хотели гарантий. Я сказал, что я рискну. Остальные трое были пойманы нацистами. Я рискнул и я все еще жив.

Абсолютно здоровые люди находятся в полном контакте с собой и с реальностью. Сумасшедшие люди, психотики, более или менее полностью не контактируют ни с тем, ни с другим, но, как правило, — контактируют либо с собой, либо с миром. Мы находимся между психоти- ками и здоровыми людьми, и это подтверждается тем фактом, что у нас есть два уровня существования. Один — это реальность, действительный, реалистический уровень, где мы находимся в контакте со всем, что происходит в настоящий момент, в контакте с нашими чувствами, в контакте с нашими ощущениями. Реальность — это осознавание происходящего опыта, актуальных взаимодействий — осознавание того, к чему мы прикасаемся, что слышим, что видим и что делаем. Для другого уровня у нас нет подходящего слова, поэтому я выбрал индийское слово майя. Майя — это нечто вроде иллюзии или фантазии, или, говоря философски, — как будто Вейнингера. Майя — это что-то вроде сна, вроде транса. Очень часто эту фантазию, эту майю, называют умом, но если вы посмотрите повнимательнее, — то увидете, что этот «ум» — фантазия. Это репетиции. Фрейд однажды сказал: «Denken ist problem arbeit» — размышления — это репетиции, проверки. К сожалению, Фрейд не последовал этому открытию, потому что оно было несовместимо с его генетическим подходом. Если бы он принял это свое утверждение, «размышления

— это репетиции», он должен был бы понять, что активность нашей фантазии обращена к будущему, потому что мы репетируем будущее.

Мы живем на двух уровнях — общественный уровень, то есть наши действия, которые можно заметить и проверить; и личная сцена, сцена, на которой мы размышляем, репетируем, готовим будущие роли, которые собираемся играть. Размышления — это частная сцена, на которой вы репетируете. Вы говорите с какими-нибудь незнакомыми людьми, вы говорите с собой, вы готовитесь к важным событиям, вы говорите с любимыми перед тем, как вам скажут «да» или «нет». Например, если бы я спросил: «Кто хочет выйти сюда поработать?» — вы, вероятно, сразу начали бы репетировать. «Что я буду там делать?» и так далее. И, конечно, весьма вероятно, что вас охватит страх сцены, потому что вы покидаете безопасную реальность настоящего и переноситесь в будущее. Психиатрия создает слишком много суеты вокруг симптома тревоги, мы живем в век тревоги, но тревога — это всего лишь напряжение между сейчас и потом. Очень немногие люди могут выдержать такое напряжение, поэтому они заполняют пустоту репетицией, планированием, они «хотят быть уверенными», хотят быть уверенными, что у них нет будущего. Они пытаются удержать стабильность, и это, конечно же, блокирует любую возможность роста или спонтанности.

Вопрос: Конечно, прошлое тоже создает тревогу, не так ли?

Ф: Нет. Прошлое создает... скажем так, оно представлено незавершенными ситуациями, сожалениями и тому подобными вещами. Если вы чувствуете тревогу по поводу того, что вы сделали, это не тревога о том, что вы сделали, а беспокойство по поводу того, какое в будущем будет наказание.

Фрейд однажды сказал, что человек, который свободен от тревоги и вины, — здоров. Я уже говорил о тревоге. Я не говорил о вине. В фрейдовской системе, вина — очень сложное явление. С точки зрения гештальт- терапии, вина намного проще. Мы рассматриваем вину, как проецируемую обиду. Всегда, когда вы чувствуете вину, посмотрите на что вы обижены, и вина исчезнет, а вы будете стараться сделать так, что бы вину ощутил другой человек.

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...