Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Справедливость и срок давности




 

Следует ли выплачивать компенсацию людям, чью жизнь грубо попрали «Штази» или другие подобные правительственные агентства – где бы то ни было? Нужно ли возвращать им или их наследникам утраченное имущество? Быть может, следует хотя бы учредить примирительные комитеты установления истины, как в свое время поступили в Южной Африке, – чтобы «очистить атмосферу», позволить стране и ее населению перевести дух и двинуться дальше? Там восстановление справедливости не влекло каких‑то наказаний или денежных выплат – но только в том случае, если публиковалась вся правда, без купюр.

В последние годы народ Зимбабве (бывшая Родезия) пытается вернуть себе земельные участки, отобранные белыми поселенцами у его предков. Порой целых три поколения белых семейств или даже более жили на этих присвоенных фермах; естественно, сегодня они считают их своей собственностью, а Зимбабве – своей родиной. Белые жители этой страны полагают (как нам говорят), что нацией не могут, не должны управлять чужаки или белое меньшинство, но эти дома и фермы они при этом называют своей законной собственностью. Они вырастили детей, наладили инфраструктуру, сделали землю плодородной. Но не только на собственных фермах. В определенном смысле они наладили инфраструктуру всей страны – построили все то, чем она живет сегодня. Но, поскольку политические воды обратились вспять и белые отошли от руля управления, их право владеть 80 процентами сельхозугодий в стране просто потому, что их прародители присвоили их когда‑то, стремительно теряет вес и вряд ли будет подтверждено. Мугабе пришел к власти благодаря надежде на то, что богатая ресурсами африканская страна с хорошо налаженной жизнью сумеет достичь процветания под руководством черного президента. Увы, Мугабе со временем превратился в порочного, жестокого деспота, намеренного держаться за власть любой ценой. Потомки людей, живших на этих землях в доколониальную эпоху, заодно с жадными, беспринципными самозванцами, называющими себя «представителями Мугабе», начали силой захватывать отнятые когда‑то участки.

Торжество справедливости? Не совсем, но захват земли белыми поселенцами тоже не был честным. Кое‑кто скажет, спустя много лет правда была восстановлена. Если я украду что‑то у человека, который бессилен отстоять свое имущество или землю, пусть даже в течение многих десятилетий, не станет ли награбленное в какой‑то определенный момент моим – по праву и по законам морали? Быть может, само течение времени снимет клеймо «украденное» с моей собственности? И каков же должен быть срок? Десять лет? Сотня? Может, тысяча?

Скорее всего, любая попытка восстановить справедливость раз и навсегда будет обречена на провал. Возможно, абсолютная справедливость (подобно любому абсолюту) редко встречается в жизни, не считая блокнотов математика. Белые хозяева будут изгнаны со своих ферм в Зимбабве, одни участки обогащенной земли останутся вообще без присмотра, а другие будут приведены в негодность непривычными к такому труду новыми владельцами. Скорее всего, пойдет волна незаконных захватов земель, вспыхнет борьба между новыми хозяевами. Но возможно все же, что какое‑то время спустя, если ситуация не выйдет из‑под контроля вовсе, будет достигнуто некое подобие баланса. Кто‑то скажет, что на этой земле нет места хозяину с белым цветом кожи, и в этих рассуждениях есть свой резон. Но потребуется лишь немного сочувствия и понимания, чтобы простить этих людей; быть может, несколько потомков белых воров сумеют обрести свое место, свой дом и даже немного чести и уважения. Почти у каждого из нас, вне зависимости от расы, есть свои «черные страницы» истории. Порой эти события не столь отдалены во времени, постоянно напоминают о себе. Порой они произошли много поколений назад, и мы уже не чувствуем личной вины или стыда, но обстоятельства меняются, и то, что некогда было забыто или похоронено, возвращается к жизни.

Я бы сказал, человеку (где бы то ни было) все труднее дается фраза: «Я здесь живу, а ты – нет». Движение народов никогда не унималось, миграция бесконечна, и смешение дается нелегко, но может оказаться плодотворным, стать источником новизны и творческого заряда.

Начнется ли кровавая свалка вокруг красивых модернистских домов в Ведадо, районе Гаваны, выстроенных в 50‑е годы? Израиль, Палестина, Южная Дакота, Тибет – везде земля переходила из рук в руки. Быть может, кража земли или собственности обязательно влечет в будущем новую кражу – зеркальное отражение первой? Неизбежно ли восстановление справедливости спустя годы? Существует ли справедливость вообще?

Когда именно в песочных часах справедливости и возмездия иссякает песок? Могут ли жертвы «Штази» требовать какой‑либо компенсации? Вправе ли жившие в Германии евреи требовать возврата своих домов в Лейпциге и Берлине (тех, разумеется, что все еще стоят)? Вправе ли потомки русских, покинувших страну после революции, вернуться и потребовать назад замечательные здания в Санкт‑Петербурге? А огромное множество китайцев, выброшенных хунвейбинами из семейных владений во время Культурной революции, – вправе ли они теперь вернуться в дома, где жили многие поколения их предков? Вправе ли любой, кто окажется у власти, «отматывать историю назад» до удобного момента и оправдывается ли применяемое при этом насилие целями восстановления справедливости?

Мне кажется, в большинстве случаев – нет. И, возможно, в этом и кроется неопределенный, ускользающий смысл справедливости.

 

Параллели

 

Перед вами – кадр из документального фильма «Секретарша Гитлера», который почти целиком состоит из прошедшего недавно долгого интервью с этой женщиной. Замечательный пример того, с какой легкостью мы готовы вводить себя в заблуждение, с какой готовностью обманываемся, с каким удовольствием носим шоры на глазах.

Кадр из фильма Андре Хеллера и Отмара Шмидерера «Секретарша Гитлера»: «Я должна была пожертвовать этим во имя высшей цели». © Dor Film / Heller Werkstatt

 

Теперь‑то, конечно, она понимает все то, чего годами не желала видеть или признавать, – в точности так же, как сегодня множество людей (хотя уже не так много, как раньше) отказываются признать, что администрация президента Буша занималась чем‑то неэтичным, неконституционным, а может, и вообще преступным. Выражения вроде «национальная безопасность», «патриотизм», «терроризм», «демократия», «компактное правительство», «свободный рынок» исправно нажимали на нужные клавиши…

Судя по всему, мы способны жить, отрицая очевидные факты, прячась от них. Я не в силах поверить, будто люди способны совершать кошмарные преступления, не оправдывая или, еще лучше, не отрицая их начисто: как выразилась секретарша Гитлера, не разбив яйца, яичницу не сделаешь. Думаю, в администрации Буша кто‑то пользовался той же метафорой. Как мне представляется, присущая нам способность отрицать очевидное развилась из механизма самозащиты, из инстинкта самосохранения: здесь задействована та же функция сознания, которая помогает сфокусироваться, отбросить несущественные детали, пренебречь отвлекающей информацией во время охоты или ухаживания. Разветвленность и мощный потенциал механизмов отрицания, вероятно, подтверждают, что эта техника жизненно необходима – и применяется она в самый нужный момент, хотя через какое‑то время человек иногда может занять другую позицию и встретиться с правдой лицом к лицу.

Вовсе не будучи недостатком или изъяном, способность к отрицанию была – и до сих пор остается – очень даже востребованным механизмом выживания: в некоем искаженном смысле именно она делает нас людьми. Могут ли отрицать животные? Скажет ли собака: «Кто, я? Нагадила на ковер? Да ты шутишь!» – и, что важнее, сможет ли собака убедить себя, что она на ковер не гадила? Мне кажется, животные вполне способны хитрить и лгать, а вот могут ли они обмануть себя самих… что ж, видно, мы так никогда и не узнаем наверняка. Быть может, это присущее сознанию умение и позволяет нам идти напрямик, не отвлекаясь, и потому достигать успеха – как это и свойственно людям.

Всевозможные демагоги, рекламисты, спецы по маркетингу и религиозные лидеры научились манипулировать этими мощными инстинктами. Это зачастую прискорбно, но, по‑видимому, подобный поворот был неизбежен. Использование ими наших способностей печально, поскольку они пользуются ими исключительно в целях собственного выживания. Наши защитные механизмы начинают работать против нас самих. Впрочем, раз уж способности отрицания естественны, тогда вполне естественно и то, что отдельные люди добиваются больших успехов в манипулировании ими, чем другие.

Как бы то ни было, даже самым неотразимым сленговым выражениям, самым популярным рекламным лозунгам, самым мощным «клавишам» психики порой можно противостоять – или по меньшей мере замечать их намеренное (или злонамеренное) использование. По крайней мере, человеку под силу сделать осознанный выбор: желает ли он, чтобы им манипулировали, соглашается на самообман или же нет. Иногда немного самообмана не повредит, это позволит справиться с задачей или создать что‑нибудь неожиданное, новое (скажем, мне не нужна жесткая критика, когда я пытаюсь сочинить новую песню). Самообман может подтолкнуть нас высказаться вслух и в таком случае – когда он вселяет надежду – также может считаться благом.

Два самых крупных надувательства на свете – то, что жизнь якобы имеет «смысл», и то, что каждый из нас уникален. Если вдуматься, развитие встроенного механизма сокрытия гнетущих и неотвратимых истин было весьма практичным достижением. Может, мы все‑таки уникальны в каком‑то смысле: количество доступных комбинаций черт характера, склонностей и пристрастий, элементов внешности и накопленного опыта невообразимо велико. Все мы разные, но это разнообразие существует внутри определенных границ – иначе мы были бы не в силах узнавать в других таких же, как мы сами, людей. То, что делает нас нами, многообразно до «бесконечности», но всегда ограничено общей для всех формой. Почти безграничное количество вариаций на одну, жестко ограниченную тему.

Быть может, та самая вещь, которая дает нам индивидуальность, наделяет каждого из нас уникальным сочетанием личностных качеств и характером, присутствует и в собаках? А может, протягивается и еще дальше по пищевой цепочке, вплоть до насекомых? Букашки‑таракашки с личностью, с характером? Почему бы и нет? Зачем останавливаться на собаках? Насекомые могут походить на нас. Я – вернее, то, что я привык называть «я», – в конечном итоге могу и не быть таким уж уникальным. Набор возможных комбинаций индивидуальных черт может тянуться и вниз, и вверх по древу эволюции. Внутри каждого вида может отыскаться не меньше личностных свойств, чем у нас, людей. Наш внутренний полицейский твердит: «Даже не думай об этом» – всякий раз, когда мы мысленно забредаем в подобные «запретные зоны», когда в наши головы приходят идеи, способные свести нас с ума или удержать от нужных поступков. Идеи вроде: а может, я не столь уж уникален? Внутренний полицейский желает нам добра, не дает нам «съехать с катушек» и впасть в ступор. Нашему виду просто необходимы эти маленькие иллюзии.

Другой самообман – будто бы жизнь «имеет смысл» – вовсю эксплуатируется множеством религий по всей планете, это общеизвестный факт. Всеобщее пристрастие к этой успокаивающей идее попросту невозможно отрицать. Я бы сказал, что религии – несмотря на массу предрассудков в их арсенале и на то, что, к несчастью, они сплошь и рядом становятся причиной бесчисленных вспышек насилия и прочих ужасов, – по‑видимому, выполняют важную функцию. Если считать, что наша (человеческая) жизнь служит некоему предназначению, имеет некий смысл, жизнь сразу становится легче, и удары судьбы уже не кажутся такими сокрушительными. Людям так проще жить: этого вполне достаточно.

 

Восстановление

 

Хотя Берлин пришлось восстанавливать из руин, в которые Вторая мировая превратила немалую часть города, процесс сдерживали выросшая посередине Стена и оккупация обеих частей: Советы на востоке, янки и британцы – на западе. Широкие участки бывшего городского центра располагались рядом со Стеной и потому остались пустыми – в виде заросших пустырей или незастроенных площадок, которые порой захватывали цыганские таборы или блошиные рынки. Власти по обеим сторонам словно предчувствовали, что Стена рано или поздно падет, а потому не торопились осваивать эти пустоты. С 1989 года, с уходом Стены и большей части постояльцев, здесь вырос целый новый город. В довоенном центре, на Потсдамерплатц, поднялись массивные здания корпораций – «Сони», «Мерседес», «Сименс» и прочие обзавелись тут недвижимостью из стекла и бетона. По соседству пытается приткнуться и новый правительственный комплекс, быстренько перенесенный сюда из крошечного Бонна. Тут же открылся и здоровенный транспортный узел, который построили, сначала отведя реку, а затем вернув в прежнее русло. Ни одно из этих новшеств не стало закономерным итогом многолетнего развития; все это – городское планирование грандиозных масштабов. Колоссальный эксперимент, в котором воплотился животрепещущий вопрос: можно ли создать (жизнеспособный) городской центр на пустом месте?

Я качу взад‑вперед по Митте, откуда вчерашние галереи и кафе понемногу вытесняются шикарными магазинами – как в свое время это произошло в нью‑йоркском Сохо. И сейчас, спустя уже пару лет после того, как я засел за эту книгу, мне кажется, что Берлин действительно становится одной из культурных столиц Европы, если не основной столицей. Несмотря на области, забитые стеклянными храмами корпораций и прилегающими к ним бетонными пустошами площадей, невозможное все же оказалось возможным: некогда живой, энергичный город, центр европейской культуры, вернулся к полноценной жизни.

 

 

Стамбул

 

«На велосипеде – по Стамбулу? Ты что, спятил?» Наверное… а впрочем, нет. Движение здесь довольно хаотичное, да и холмов хоть отбавляй, но за последние годы улицы оказались настолько забиты, что на своем велике я могу перемещаться по центру (в дневное время, во всяком случае) быстрее, чем на автомобиле. Здесь, как и во многих других городах, я – практически единственный, кто ездит на велосипеде. И вновь мне кажется, что причина тому может крыться в статусе: во множестве стран езда на велосипеде подразумевает бедность. Когда я объехал Лас‑Вегас, мне сказали, что на велосипедах здесь можно увидеть лишь тех, кто лишился всего нажитого, скорее всего – в азартной игре. Люди теряют работу, семью, дом и самое, я полагаю, святое для американцев: автомобиль. Единственное остающееся у них средство передвижения – велосипед. Боюсь, когда дешевые машины станут доступнее, в Индии и Китае многие выбросят свои велосипеды, чтобы «зажить как люди», сев за руль элегантного современного автомобиля.

Я проезжаю мимо кофеен, набитых людьми, которые энергично играют в нарды или расслабленно курят кальян. В обувной лавке я покупаю дешевую подделку под модные модели известных фирм. В этом городе достаточно просто ориентироваться – по минаретам мечетей. Мне нравится Стамбул. Нравится то, как он расположен: повинуясь реке, город раскинулся на трех отдельных участках, один из которых находится уже в Азии. Мне нравится и заразительный стиль его жизненного уклада – раскованный, средиземноморский, отдающий космополитизмом, но приправленный древней историей Средней Азии.

Я стараюсь придерживаться дорог, бегущих вдоль Босфора и Мраморного морей, чтобы не выехать случайно во внутренние холмистые области. Иногда на пути встречаются старые деревянные дома, по которым вполне можно судить, на что был похож город раньше – до того как почти все здания рассыпались или сгорели.

 





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2021 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.