Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Музыкальные связи (продолжение)




 

Вскоре после полудня мы с Леоном Гиеко заходим на чашку чая к Мерседес Сосе, чье имя на протяжении десятилетий гремело на музыкальной сцене Аргентины. Это напомнило мне о цепочке человеческих знакомств, в итоге приведшей меня сюда, в ее квартиру. В Нью‑Йорке начала 90‑х я учил испанский язык под руководством Бернардо Паломбо, аргентинского фолк‑певца. Во время наших занятий он познакомил меня с музыкой Сусаны Бака, Сильвио Родригеса и других, и я практиковал свой все еще зачаточный испанский, расспрашивая его об их музыке и текстах. Амелия Лафферьер, хорошая знакомая Бернардо здесь, в Буэнос‑Айресе, работала с Сильвио и с Леоном Гиеко, еще одним фолк‑певцом. Леон дружил с Мерседес Сосой. Во время первого своего приезда сюда я делал кавер‑версию на одну из песен Леона, «Solo le Pido a Dios» (а еще спел ту, которая стала знаменитой благодаря Мерседес: «Todo Cambia»), а потом, уже в Нью‑Йорке, он пригласил меня выйти на сцену в концерте, который они давали с Питом Сигером. Я и сам поражаюсь, до чего же запутана вся эта цепочка. Шесть слоев музыкальных связей, подумать только.

Мерседес – потрясающая певица и невероятной душевной силы человек. Она появилась на сцене ближе к концу 60‑х, и уже тогда ее можно было бы назвать арт‑фолк‑певицей, поскольку она редко делает уступки мейнстримовым поп‑вкусам. В определенном смысле некоторые из этих исполнителей музыкально были ближе британской фолк‑модели того времени: и те, и другие вдохновлялись собственными культурными и историческими корнями. Мерседес можно отнести к нуэва трова, нуэва кансьон (то бишь «новая песня») – это мощное движение, охватившее Аргентину и всю Латинскую Америку 60‑х, но не имевшее параллелей на севере, не считая разве что тех фолк‑исполнителей, которые включали в свой репертуар песни с политическими текстами, песни о правах человека. Впрочем, здесь петь о правах и свободах (в то время, во всяком случае) было совсем небезопасно. Творчество становилось вопросом жизни и смерти. Это требовало от исполнителей такого мужества, такой концентрации воли, которых никто не ждал от музыкантов на севере континента.

В Бразилии тропикалистов сажали в тюрьмы или выдворяли из страны. Здесь и в Чили было куда хуже. Мерседес арестовали прямо на сцене и выслали. Виктору Хара в Чили отрубили руки и лишь затем убили. Леон тоже оказался в изгнании. Мерседес бежала сначала в Бразилию, затем в Париж и Мадрид; Леон – в Энн‑Арбор, штат Мичиган.

Леон немного похож на Стинга; иллюзия была бы полной, если бы Стинг водил грузовик в Патагонии. В Леоне больше рокерского духа, чем в Мерседес, хотя оба нередко используют элементы местных музыкальных стилей (и я не имею в виду только танго) в своих песнях и пластинках. Для меня то, как эти музыканты смешивают разные музыкальные течения, говорит о них ничуть не меньше, чем тексты песен. Их музыка несет в себе гордость за свою культуру; они не хотят просто следовать популярным североамериканским лекалам. И все же элементы этой музыки тоже проскальзывают в общей смеси. Я считаю, это говорит о том, что они (и многие другие) видят в себе и воплощают на сцене третью волну – гибрид, который нельзя четко отнести к какому‑то одному стилю, который волен заимствовать что угодно и где угодно. Эти музыканты постоянно совершенствуют свою индивидуальность, привнося в нее все новые и новые формальные черты, которые слышны сразу. Кроме того, Леон писал и песни, похожие на творения Дилана: выражал словами мысли и чувства тысяч людей в определенный момент. Поэтому публика благоговеет перед ним, а многие помнят его песни наизусть.

Какое‑то время Леон играл в одной группе с Чарли Гарсиа, классическим рокером, так что от Мерседес до Леона и затем до Чарли вьется ниточка, связавшая немало несопоставимых музыкальных течений. И, пока они оказывают на меня влияние, подозреваю, эта ниточка тянется и ко мне. Я безумно рад, что знаком с обоими; я преклоняюсь перед их музыкой, перед личностями, которые так много значат – в культуре и в политике.

Мерседес – женщина крупная, у нее мощный голос, который по силе не уступит тренированным связкам оперной певицы. Ее приятное лицо выдает смешение крови, в нем заметны какие‑то индейские черты – хотя, возможно, мне это только кажется оттого, что на сцене она часто выступает в пончо. Они ведут с Леоном долгие, напряженные беседы на великое множество тем: от воспоминаний о Викторе Хара до общего восхищения Дэвидом Линдли и другими талантливыми музыкантами из Лос‑Анджелеса, с которыми Леон недавно записал пластинку.

Вот уже и два часа ночи – все еще довольно рано по меркам Буэнос‑Айреса, и мы направляемся в японский ресторанчик при отеле. Перекусив, мы выходим на улицу, где стайка девочек‑подростков коротает ночь в ожидании выхода местного тин‑идола. Вскочив с тротуара, они окружают Мерседес, обнимают и целуют ее. Она годится этим девчонкам в бабушки, но даже подростки знают, кто она такая.

 

Алтарь футбола

 

На следующий день по телевидению начинается трансляция матча Кубка мира между Мексикой и Аргентиной: исход встречи определит, какая из команд продолжит борьбу за первенство. Весь город затаил дыхание в ожидании развязки. Все вокруг застывает без движения. Я приехал на саундчек в клуб, где мне предстоит выступить с La Portuaria. Все работники клуба, все техники группы побросали работу и собрались у телевизора. Прозвучали национальные гимны двух стран, игроки разбежались по полю. Улицы почти опустели, по громадным проспектам изредка проезжает машина‑другая. Закрыты все магазины и рестораны, не считая тех немногих, где включены телевизоры, перед которыми сгрудилась клиентура.

После саундчека мы с Диего останавливаемся поужинать в сэндвич‑баре. Здесь работают исключительно женщины, что отчасти объясняет, почему кафе еще остается открытым (мужчины, все как один, прикованы к телевизорам). Но даже здесь на стойке красуется символический телик, крошечный аппарат, пытающийся перекричать техно‑бит, несущийся из CD‑проигрывателя. Диего замечает, что в годы диктатуры он учился в школе. В 1978 году здесь проводился Кубок мира, и некоторые считают, что это послужило «прикрытием» для бесследного исчезновения множества людей. Правительство изо всех сил поддерживало этот спортивный праздник, воспользовавшись им как отвлекающим маневром: люди пропадали один за другим, и никто не обращал внимания. Сегодня я уяснил себе, как это возможно. Даже если произойдет переворот, его попросту не заметят.

Многие в те годы (да и сейчас тоже) отрицали преступления власти: теперь они говорят, что ничего не видели, ничего не знали, – хотя многие кожей ощущали происходящее. Школьником Диего отправился навестить друзей, и никто не открыл ему дверь. Вскоре стало понятно, что дом опустел и таким останется. Позже отец сказал ему, что их, возможно, «забрали». В обществе царила одна на всех паранойя, и, по словам Диего, для школьников этот страх воплощался в обычные для тех лет переживания: если волосы слишком длинные, попадешь в неприятности. Или: если поймают с косяком, могут забрать в участок. Подобные типичные для юношества шалости могли рассматриваться государством как очевидные признаки нелояльности. Если куришь траву, носишь длинные волосы – значит, сочувствуешь врагам. Поэтому, даже если эти страхи преследовали молодежь во множестве стран, здесь последствия ареста для длинноволосого хиппи могли быть куда более зловещими. Все старались проявлять благоразумие; разговоры о политике велись шепотом. По ночам на улицах звучали выстрелы – знак того, что военные или полиция (нередко это были одни и те же люди) вновь заняты своим грязным делом.

Я помню подобные ощущения по начальной школе в Балтиморе, хотя мои страхи тех лет не сравнятся с напряжением, царившим здесь. Дело было во время Карибского кризиса, и уровень страха и паранойи в Соединенных Штатах, видимо, зашкаливал. Разумеется, ребенком каждый думает, что все вокруг – абсолютно нормальный ход вещей, даже если потом осознаешь, какое безумие тебя окружало. Помню, я возвращался домой из школы (я учился тогда, пожалуй, классе в пятом? Значит, мне было лет десять)… Дорога домой – около мили пригородных улочек, мимо лужаек и деревьев, мимо обшитых досками домов, выстроенных на склонах холмов.

Я помню, как вообразил себе, что над головой внезапно проносятся темные силуэты бомбардировщиков (откуда они могли прилететь? С Кубы? Из Советской России?). Я решил, что сначала услышу их моторы, угрожающее низкое рычание, доносящееся откуда‑то издалека, и лишь потом увижу самолеты, когда они покажутся над крышами нашего пригорода. Топая домой, я придумывал в уме план спасения – куда бежать, если это действительно случится. Квартал за кварталом я шел, размышляя: отсюда я еще успею добежать до дома Дина, если побегу со всей мочи (дом Дина всего в квартале или двух), а затем, пройдя еще немного, решаю, что отсюда бежать лучше к дому моего друга Рики, он теперь ближе. Там можно будет спрятаться. Всю дорогу домой приходилось рассчитывать, планировать, измерять расстояние от одного потенциального убежища до другого. Для мальчишки это время было сильной встряской. Неудивительно, что фильмы тех лет были полны паранойи и чудовищ всех мастей. Все мы были перепуганы насмерть, а чудовище пряталось где‑то, оставалось невидимым.

 

Облагораживание

 

Палермо – район, где мы сейчас пробуем сэндвичи, был некогда тихим местечком с небольшими скверами на каждом шагу. Впрочем, эти скверы никуда не делись, но теперь в них далеко не так тихо. За последние несколько лет сюда въехала зажиточная публика, и ныне район забит шикарными магазинами, дорогими ресторанами и барами. Совсем недавно Диего покинул свою квартиру на другой стороне площади от прилавка с сэндвичами. Дом выставлен на продажу. Мой друг интересуется, какие изменения сейчас происходят в Нью‑Йорке, – отметив при этом, что там, кажется, стало почище. Тот же самый процесс: художники, артисты и все вновь прибывающие ищут жилье на окраинах, поскольку взлетевшая плата изгоняет их из городского центра. Я с сожалением замечаю, что население уже не так перемешано, как прежде: отсутствие коктейля из людей искусства, узких специалистов и простых работяг пагубно сказывается на творчестве. Причем на творчестве любого рода. Теперь, когда творческая молодежь оказалась рассеяна по Нью‑Джерси, Бронксу, Уильямсбургу, Ред‑Хуку и так далее, растущему движению или сцене уже не так просто набрать вес. Для успешного развития любому творческому направлению необходима достаточная внутренняя плотность. Дух творчества взмывает ввысь, когда люди трутся плечами, встречаются в барах и кафе, когда в них крепнет неуловимое чувство единства. Нью‑Йорк (или, по крайней мере, Манхэттен), если будет и дальше двигаться прежним курсом, закончит так же, как в свое время Гонконг или Сингапур: один гигантский деловой центр, один большой супермаркет, весь в ярких огнях. Креативный дух – то неуловимое качество, в котором так очевидно нуждается, к слову сказать, Китай, – окажется в Нью‑Йорке истреблен, если случайные, но постоянные контакты представителей разных слоев его жителей постепенно сойдут на нет.

Нередко приходится слышать, что сегодня физическое расстояние уже не значит столько, как в прошлом: у нас появились «виртуальные офисы», он‑лайн‑сообщества и социальные сети. Значит, уже не важно, где именно ты находишься? Что‑то сомневаюсь. Мне кажется, сетевые коммуны склонны группировать похожих людей с похожими интересами, и это замечательно работает для решения каких‑то задач, но порой вдохновение приходит от случайной встречи, нескольких слов, переброшенных с людьми, не входящими в твой привычный круг общения. А на это не приходится рассчитывать, если общение происходит исключительно в кругу «друзей».

Я не испытываю романтической ностальгии по запущенным кварталам, мостовые которых усеяны использованными шприцами, а канализация то и дело дает сбои. Само собой, такие районы обычно не требуют непомерных денег за жилье, снисходительны к шуму по ночам и причудливым костюмам, но не стоит смешивать в кучу дешевые квартиры с общей разрухой, которая нередко и делает их такими дешевыми. Одно не обязательно должно следовать за другим.

Мы идем к моей гостинице, в паре кварталов отсюда. Улицы совершенно пусты (футбольный матч еще продолжается). Дождь прекратился. Диего спрашивает у меня о хип‑хопе. Я отвечаю, что сама музыка, сам бит часто оказываются невероятно продвинутыми, это огромная площадка для новаторских решений, но в последние годы стиль превратился в расхожее клише, в отдушину для бунтарских мыслей менеджеров среднего звена. Но это не значит, что хип‑хоп перестал мне нравиться: скажем, «Trapped In the Closet» – одних из самых оригинальных, самых ярких видеоклипов, которые я только видел. Диего упоминает баиле‑фанк – это недавно появившийся в Бразилии стиль, смешавший вместе биты 808‑й драм‑машины, техно, хип‑хоп и фанк (хотя, на мой взгляд, эта музыка отдает не столько фанком, сколько безумным, вызывающим головокружение скоростным аттракционом). Мы приходим к выводу, что эта сцена крайне, до смешного экстремальна, но абсолютно открыта для любых экспериментов. Диего говорит, что тексты бразильцев жестки и прямолинейны, но, в отличие от американских хип‑хоперов, излагают историю с точки зрения жертвы, а не нападающей стороны.

 





Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2021 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.