Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Ночная жизнь в контексте истории




 

Я захожу в книжный магазин, торгующий еще и компакт‑дисками, где выбираю ряд альбомов. Продавец ставит мне несколько свежих дисков, записанных местными музыкантами: на одном звучит сольный бандонеон (похожий на аккордеон инструмент, на котором аккомпанируют танго), другой записан в жанре кандомбе‑джаз (неожиданный гибрид: кандомбе – карнавальная музыка афроуругвайцев), а на третьем звучат старинные танго в исполнении большого оркестра. На соседнем столе разложены многочисленные книги, повествующие о развитии национальной рок‑сцены и различных аспектах ночной жизни портеньо[19].

История ночной жизни! Вот это интрига. Хроника общества, рассказанная не языком трудовых достижений и череды политических переворотов, но при помощи мельчайших изменений в ежевечерних празднествах и гулянках. Неумолимый ход истории, по этой версии, сопровождался бутылкой «мальбека», прекрасным аргентинским жарким, ритмами танго, танцами и сплетнями. Летопись составили противозаконные действия, которые разворачивались в диско‑клубах, на танцплощадках, в частных заведениях. Ход жизни определяли плохо освещенные улицы, бары, задымленные ночные рестораны. История писалась куплетами песен, каракулями на картонках с меню, полузабытыми разговорами, любовными романами, пьяными драками и долгими годами наркотического угара.

Остается гадать, отражают ли те вещи, которыми люди занимаются, развлекаясь в свободное время или после работы, внутренний мир этих людей, можно ли с помощью хроники вечеринок различить невысказанные надежды, страхи и желания? Узнать мнения и сокровенные мысли, которые днем, на людях, человек предпочитает держать при себе? Мнения, оставшиеся скрытыми от привычного политического процесса? Ночная жизнь может оказаться более правдивым и глубоким инструментом исследования ключевых моментов истории, чем обычные маневры политиков и олигархов, мелькающие в прессе. Или, по крайней мере, она может стать параллельным миром – другой стороной той же монеты.

Легко рассуждать по прошествии многих лет, будто представления веймарских кабаре предопределили Вторую мировую войну или что панк‑рок был теневым отражением эры правления Рейгана, но смысл изучать ночную жизнь под таким углом определенно имеется. Возможно ли, чтобы расцвет «Студии 54» и «CBGB» случайно совпал с моментом, когда Нью‑Йорк потерпел финансовый крах? Может, это не простое совпадение? Станет ли начавшийся экономический кризис сигналом для творческого ренессанса, для возрождения доступной и вседозволяющей ночной жизни? Быть может, один взгляд на танцпол, в гримерки, на табуреты у барных стоек расскажет нам о настоящем – или даже о будущем? Бесчисленные нью‑йоркские рестораны и клубы прошлого десятилетия часто заполняли миллиардеры, сколотившие состояния на инвестиционных фондах, так что сегодня популярность отдельных столиков с выбором спиртного в дискотеках и модных заведениях можно рассматривать как предвестье будущей катастрофы. Впрочем, вы правы: легко говорить с оглядкой назад…

 

Город вампиров

 

После выступления я отправляюсь в клуб, куда меня пригласил пришедший на концерт Чарли Гарсия. Чарли стоял у истоков национального рок‑движения, возникшего еще в 60‑е годы. В 70‑х он обрел настоящую популярность. Чарли был современником уже упоминавшихся фолк‑музыкантов и артистов нуэва трова, но для таких, как он, при всем уважении, именно фолк стал поводом для бунта. Он сам (как и многие другие) воплощал знаменитую формулу «секс, наркотики и рок‑н‑ролл» – иными словами, декаданс, противопоставленный любой политкорректности.

Группа в клубе, Man Ray, только вышла на сцену. Полтретьего утра. Лидер группы – женщина, которая иногда выступает вместе с Чарли. Если судить по тусовке, этот город очень напоминает Нью‑Йорк (концерты за полночь, веселье до рассвета), но в некотором смысле это настоящий рай для ночных гуляк – лучше, чем Нью‑Йорк сейчас или когда бы то ни было. Подавляющее большинство ресторанов здесь открыты до четырех часов утра: гораздо больше, чем в Нью‑Йорке. И улицы полны людей в половине четвертого! В кинотеатрах идут сеансы, которые привычно начинаются в час тридцать, – и это не типичные фильмы «для полуночников» вроде «Шоу ужасов Роки Хоррора»: в три часа ночи здесь идет «Король‑лев»! И потом, когда кинотеатры выпускают зрителей на ночные улицы, им непременно захочется где‑то посидеть, перекусить или пропустить рюмочку‑другую. Посреди ночи улицы полны гуляющих семейств! Когда же они спят? Как и в крупных городах Испании, ужинают здесь поздно – редко кто садится за стол до половины десятого – и потом успевают к началу концерта в ранние утренние часы.

Настоящий город вампиров. Неужели никто из них не работает днем? Как им удается всю неделю напролет придерживаться такого режима? Две смены, два дублера городского населения, которые никогда не пересекаются друг с другом? Может, они нюхают кокаин или пьют огромные чашки травяного чая мате, чтобы держаться на ногах? Или, возможно, они успели вздремнуть после работы, пока мы обедали по режиму, привычному для Нью‑Йорка?

Меня сморило около четырех, я вернулся в гостиницу и рухнул на кровать. Мауро и кое‑кто из моих техников колобродили до семи часов утра: из рок‑клуба они направились в местечко, где, по их словам, играли странную смесь зайдеко и кумбии, причем не «живые» музыканты, а диджеи. Говорят, в пять или шесть часов утра веселье только начиналось.

В Буэнос‑Айрес приехал Гловер Джилл, лидер Tosca Tango Orchestra из техасского Остина; раз уж в моей группе играет его струнная секция, им как‑то удалось втиснуть в эту поездку несколько собственных выступлений. Все вместе мы отправляемся слушать традиционное танго во дворец, выстроенный в стиле барокко: там как раз проходит международный фестиваль танго. Дворец представляет собой невероятное сооружение. Его украшает балкон в духе бью‑арт, а прямо за балконом красуется витраж, изображающий святого Георгия, пронзающего дракона. На сцене расположился старомодный оркуэстра, а на площадке перед ней выступают нанятые танцоры, ожидающие, пока публика не перехватит инициативу.

Все присутствующие (не считая нас) одеты в свои лучшие облегающие наряды, очень элегантно и сексуально. Танцоры даже слегка пугают своим великолепием. Чуть позже мы перебираемся в «Ла Кумпарсита», нечто вроде танго‑бара для туристов в районе Сан‑Тельмо. По стенам здесь развешаны вездесущие портреты Карлоса Гарделя – в огромном количестве. Миф о Гарделе окончательно припек меня. Хочется сказать: «Он умер уже очень, очень давно, примиритесь с этим, живите дальше!»

Наутро я долго пытаюсь проснуться. Качу на велосипеде к «Каса дель Танго», примерно в четырех километрах от гостиницы, чтобы присоединиться к струнной секции группы и побывать на репетиции Эль Арранга. Я сижу в темном театре, где сегодня проходит репетиция, очень приличное место, и наблюдаю за тем, как музыканты готовятся приступить. Обсуждаются аранжировки и то, как должны звучать те или иные фрагменты произведения. Потом они исполняют несколько вещей полностью – и я потрясен.

 

Экскурс в прошлое

 

В 70‑е годы, когда Аргентина еще находилась под пятой военной диктатуры, Международный валютный фонд и Всемирный банк предоставили стране займы, потребовав в ответ, чтобы производство было открыто для иностранных инвесторов, а государственные предприятия были приватизированы. Вскоре страна залезла в крупные долги (что происходит довольно часто, когда в дело вмешивается Всемирный банк), уровень безработицы резко подскочил. Немало материальных ценностей, обращенных в доллары, потихоньку утекло за рубеж. В 2001 году все это дошло до точки, правительство отрезало аргентинцев от их собственных банковских счетов, и в стране началась эпидемия «продовольственных бунтов». Песо девальвировался, фабрики закрылись, половина населения оказалась за гранью нищеты.

Немного позднее рабочие решили самостоятельно запустить некоторые заколоченные фабрики. Владельцам, бросившим их на произвол судьбы, это не понравилось, они подали на рабочих в суд. Хозяева и банки хотели продать активы (станки и материалы), чтобы срубить немного денег. В некоторых случаях рабочим удалось отстоять свое право поддерживать производство: похоже, судьи иногда ставили занятость выше быстрого заработка. И теперь несколько фабрик, работавших без начальства, начали платить налог на собственность и понемногу вылезать из долгов. На странице слева – кадр из документального фильма Наоми Кляйн «Захват».

© Andres D'Elia. All rights reserved

 

Теперь такое развитие событий может вдохновить некоторые американские предприятия: скажем, газеты, погрязшие в долгах из‑за передачи инвестиционным фондам и вынужденные объявлять о банкротстве. Остается только гадать, способны ли работники этих предприятий (или даже заводов в Детройте) сохранить производство самостоятельно. На выборах 2003 года президент Менем, поддерживавший владельцев фабрик, в итоге отказался от продолжения гонки, так что президентом стал Нестор Киршнер. Сейчас президент Аргентины – жена Киршнера, изображенная здесь с Мерседес Соса. Времена меняются – и здесь, и в Штатах.

Мерседес Соса и Кристина Фернандес де Киршнер. Фотография Creative Commons Attribution 2.0 License. Источник: официальный веб‑сайт президента Аргентины

 

Когда я лечу на север, по салону самолета разносится гундосый «американский» акцент. Я направляюсь в Майами на самолете «Американ эйрлайнз». Голоса несут уверенность, превосходство (их звучание не выдает особой гибкости, отзывчивости и непредвзятости). После мягких, чувственных гласных Латинской Америки этот, мой собственный язык кажется резким, жестоким, авторитарным.

 

 

Манила

 

Не самое дружелюбное место по отношению к велосипедистам, хотя множество городов Юго‑Восточной Азии так и кишат скутерами, развозчиками продуктов на мотоциклах и такси на мускульном ходу. Наверное, я ценю перспективу, которая открывается с велосипеда, даже больше, чем могу осознать. Эта привычка проникла глубже, чем мне кажется. Что ж, еще мне известно, что Манила довольно плотно заселена (в отличие от Лос‑Анджелеса или Мехико), и хотя кое‑какие достопримечательности и дальние районы расположены довольно далеко, велосипед поможет мне добраться до всех основных пунктов. Я могу исследовать город, не полагаясь на заранее составленный маршрут, даже если успел почитать о достопримечательностях и загодя договорился о встречах.

Зачем я приехал в Манилу? Лучше всего на этот вопрос ответят две цитаты: первая – из книги Джеймса Гамильтона‑Патерсона «Американец», одного из лучших описаний эпохи правления Маркосов: «Временами может показаться, что нашим миром управляют неисправимые фантазеры. Печальное зрелище: нации, не говоря уже об отдельных людях, изо всех сил лелеют свои заблуждения. То, что сначала выглядит как дальновидный прагматизм, на самом деле может оказаться попытками поддержать идеологию правящего режима, чья скрытая цель представляет собой не более чем стремление унять в каждом гражданине боль, напоминающую о несчастливом прошлом».

И вторая, из книги «Ворчание империй» Роберта Д. Каплана: «Точно так же, как блестящая поэзия и романы Редьярда Киплинга воспевали достижения британского империализма… американский художник Фредерик Ремингтон своими бронзовыми скульптурами и картинами маслом воспевает завоевание Дикого Запада… „Добро пожаловать в Страну Индейцев!“ – этот привычный рефрен я слышал от американских военных повсюду от Колумбии до Филиппин, включая Афганистан и Ирак… Война с Террором на самом деле – укрощение беспорядков на Диком Фронтире, на дальних рубежах страны».

Первая цитата, на мой взгляд, подытоживает поиск смысла в событиях давней (и современной) истории, а вторая говорит о живучей способности мифов и ярких образов оправдывать… ну, в сущности, что угодно.

Я прибыл в Манилу на рождественские праздники 2005 года с весьма конкретными намерениями. За несколько лет до того мне напомнили, что бывшая первая леди Филиппин, Имельда Маркос, частенько посещала дискотеки в конце 70‑х и начале 80‑х. Золотые денечки для дорогих клубов вроде «Студия 54», «Режинс», «Привиледж» и «Ле палас» (в Париже). Кроме того, на Филиппинах это была эра, хм‑хм, правления хунты и жесточайшей цензуры. Будучи поклонником некоторых стилей клубной музыки того времени, я гадал, не служили ли те же записи «саундтреком» для людей, наделенных властью, – для той же Имельды? Быть может, историю таких людей можно рассказать, опираясь на танцевальную музыку той эпохи? Историю о власти, о страданиях, о любви и о высшем обществе? Что, если беззаботность, искристая радость и опьянение, которые несет эта музыка (и наркотики, с которыми она ассоциируется), соответствуют чувствам, возникающим при достижении высокого положения у власти? И что, если существует какая‑то реальная история, подтверждающая эту мысль?

У меня была и другая цель, другая причина, чтобы заинтересоваться подобным проектом: мне хотелось понять, нельзя ли как‑то увязать вместе ряд песен – как‑то иначе, чем просто собрать их на один компакт‑диск? Мне было любопытно, смогут ли песни в таком случае «вырастать» одна из другой, поддерживая и подкрепляя друг дружку? Почему бы и нет, если одни и те же персонажи будут появляться снова и снова. В подобном формате слушатель сможет получить дополнительный объем сюжета, развития жизней и чувств персонажа, поскольку одни песни будут дополняться другими. Песни, выстроенные в подобный цикл, смогут рассказать больше, чем простая сумма разрозненных элементов истории.

Я провел около года за чтением и исследованиями, так что вскоре окончательно прикипел к истории, в которой видел идеальное подтверждение мысли Гамильтона‑Патерсона о том, что политика и история – нечто вроде персонального психологического спектакля. На Филиппинах общество четко поделено на классы, и Имельда, выросшая в побочной ветви влиятельного регионального семейства, после смерти матери воспитывалась служанкой по имени Эстрелла, которая была лишь немного старше ее самой. Будучи всего в шаге от того, чтобы войти в общество (но все же не совсем близкой к этому), Имельда с ранних лет таскала за собой тяжелый психологический багаж. Рисовавшаяся в моем изображении история отчасти должна была посвящаться изначальной близости этих двух женщин и их последующему отдалению, а отчасти – «классовой борьбе» Имельды: ее стремлению к принятию обществом и блестящему воплощению этого желания. Весь проект должен был повествовать о сплетении во внутреннем мире моей героини фантазий с личной болью и политикой: эта смесь, наложенная на драматические факты истории, могла бы высветить их по‑новому.

В качестве соавтора я связался с Фэтбоем Слимом, британским диджеем, вдвоем с которым надеялся написать песни, которые поведали бы о чувствах двух героинь в различные моменты истории и которые, когда это было бы уместно, звучали бы достаточно «клубно», в духе эпохи. В качестве основы для текстов я порой использовал цитаты из воспоминаний обеих женщин, тексты интервью и публичных выступлений, и для меня это, конечно, было в новинку. Писать от лица кого‑то другого и даже пользоваться готовыми цитатами было легко и интересно. Я и прежде сочинял тексты «от чужого лица», но работа с источниками облегчала мне поиск по‑настоящему уникальных, оригинальных фраз, до которых я вряд ли додумался бы самостоятельно.

На данный момент одна из этих «прямых» цитат служит рабочим названием всего проекта – «Здесь лежит любовь». В недавнем интервью, которое миссис Маркос дала для документальной ленты Рамоны Диас, она выражает желание, чтобы на ее надгробии значилось не имя, а эти три простых слова: «Здесь лежит любовь». В ее представлении все, что она делала, делалось «только ради вас» (словами классической филиппинской песни): ради народа Филиппин.

 

Маленькие дверцы

 

Как только песни (всего набралось около двадцати) были готовы, а «черновики» благополучно записаны, я решил, что было бы неплохо увидеть своими глазами страну и людей, о которых я столько прочел. Помимо сбора дополнительного материала для своего архива (фотографии, видео, фильмы и книги), я надеялся, что поездка поможет мне уловить и впитать немного филиппинского своеобразия, национальных черт, характера и мироощущения – путем наблюдений и бесед. Мне сразу стало ясно, что визит запоздал: я почти не сомневался, что все мои прошлые исследования и предположения на деле окажутся полнейшей фикцией, и тогда мне придется либо начинать все заново, либо бросить проект. Пожалуй, съездить стоило намного раньше, и тогда я еще мог бы вовремя осознать ошибки.

Я считаю, что политическая жизнь – и то, как именно она протекает, не считая фундамента в виде прагматики, социальной и психологической, – помимо всего прочего еще и продукт, и выражение более широкого контекста. Сюда относится все, что влияет на чувства, на поступки людей: музыка, окружающая природа, пища, одежда, религия, погода… Политика – точное отражение улиц, запахов, эротических стимулов и рутины серых будней: в не меньшей степени, чем результат закулисных переговоров, идеологии и законотворчества. Порой это проявляет себя явным образом: Филиппины – раскинувшаяся на островах католическая страна с корнями в анимизме, чьи города географически изолированы друг от друга и от столицы, Манилы, и все эти факторы имеют значение. На ход событий влияют вещи, о существовании которых можно догадаться по очевидным намекам (элементам, которые сложно описать словами): позиции выражаются, делаются видимыми благодаря осанке, «языку тела», шуткам. О многом говорящие жесты и мимика по определению не поддаются переводу в слова, но тем не менее отражают отношения и даже идеологии. Мне хотелось увидеть все это, окунуться в эту среду поглубже – если удастся, конечно.

В наших генах существуют элементы, ждущие своего часа, химического ключа, который позволит стволовым клеткам самовыразиться, развившись в куриную печенку или человеческое сердце, и точно так же где‑то могут существовать элементы, запускающие процессы в политике, культуре, в поведении людей. Немало человеческих поступков – признак вращения этих ключей в замках. Ключей, которые открывают маленькие дверцы: генетические, географические и культурные. И тогда через эти дверцы проходят спавшие до поры замыслы, склонности, тенденции.

Друзья в Нью‑Йорке дали мне телефоны нескольких знакомых в Маниле, и я первым делом поинтересовался у каждого, не будет ли глупостью с моей стороны привезти с собою велосипед, чтобы ездить по столице. Кто‑то из них счел меня сумасшедшим или, по крайней мере, одержимым навязчивой идеей, но некоторые ответили: «Почему бы и нет? Движение в городе довольно сумбурное, но попробовать можно». Я упаковал свой складной горный велосипед и, после долгого перелета, увидел из иллюминатора Манилу и окружающий ее залив. О чем я только думал?

Джоэль Торре, местный актер, любезно встретил меня в аэропорту, и по дороге к парковке все, кто попадался нам на пути, говорили ему: «Привет!» По пути в гостиницу мы проехали мимо Культурного центра Имельды – громадного здания в духе Центра Линкольна, которое миссис Маркос выстроила на месте мусорной свалки. Ей хотелось утвердить Филиппины на культурной карте мира и одновременно подбодрить местные таланты. И это ей определенно удалось, особенно в отношении кино‑ и театральных училищ, которые она открыла.

Я остановился в отеле «Алоха», небольшом розовом здании, развернутом к заливу. Кое‑кто из нью‑йоркских друзей советовал поселиться в Макати, более престижном районе современных высоток, дорогих гостиниц и отделанных зеркальными стеклами супермаркетов, но этот, пусть и менее шикарный, район показался мне ближе к историческим и политическим ориентирам, о которых я столько прочел.

Отель стоит прямо перед эспланадой, бегущей вдоль залива. Она заставлена лотками, киосками и столиками кафетериев, где нередко играет музыка – «живая» или записанная. Пока я распаковывал и собирал велосипед в своем номере, под окном загремело диско – как нельзя кстати. Чтобы вздремнуть после перелета, и речи быть не может; до заката остается еще несколько часов, и я заставляю себя выйти в город и хоть что‑нибудь увидеть.

Должен признаться, в голове бурлят мысли, посвященные задуманному проекту, так что диско‑музыка скорее вдохновляет меня, чем раздражает. И все же хорошо, что этот грохот не продолжается всю ночь напролет. Песня с довольно радикальной пульсацией синтетического писка подбросила мне парочку свежих идей. Последнее, что я слышу, нажимая на педали, – кавер‑версия на хит Фифти Сента «In Da Club». Я еду в старый город.

 

Особые отношения

 

Я проезжаю гостиницы, огромные китайские рестораны, парк Ризал (где в 80‑е годы проходили политические демонстрации и митинги, о которых я читал) и посольство Соединенных Штатов, хорошо укрепленное здание, которое я сначала принял за военную базу (пожалуй, я не очень‑то ошибся). Особые отношения между Штатами и Филиппинами сразу становятся очевидными. Уже через год после того, как Штаты помогли филиппинцам сбросить испанских правителей, страна стала считаться американской колонией. Изгнав испанцев, добрые янки, должно быть, решили, что от такого шанса грех отказываться: под неубедительным предлогом и под барабанную дробь газет Херста Соединенные Штаты заполучили свою первую колонию. Впрочем, она досталась им лишь после затяжной войны, унесшей не менее миллиона жизней. Независимость Филиппины обрели только в 1946 году. Комментируя необычные культурные контрасты, жители страны обычно шутят: Филиппины триста лет провели в монастыре, а еще сотню – в Голливуде. Это объясняет многие странности здешнего мировоззрения.

Уже после объявления о независимости, после Второй мировой войны, Соединенные Штаты продолжали содержать целый ряд военных баз к северу от Манилы. Отсюда тянулись маршруты переброски войск и военной техники, которые со временем подготовили начало войны во Вьетнаме. С точки зрения Штатов, какой бы политик ни управлял Филиппинами, ему следовало помнить, с какой стороны намазано масло на его бутерброде. В результате между двумя нациями завязались довольно тесные контакты.

 

Архитектура в генах

 

Последний район, в который я заезжаю сегодня, называется Бинондо. Повсюду автоматы для караоке. Прямо на улице! Даже у крошечных прилавков в этом пестром старом городе есть свое караоке. Это кварталы извилистых улочек и продавцов, многие из которых торгуют со стола. Движение здесь еле ползет или вообще сводится к велосипедам и грузовичкам, которые подвозят товары на прилавки. Обычный транспорт, похоже, старается избегать этих кварталов, где узкие улицы забиты пешеходами, а нагроможденные на прилавки товары так и норовят рассыпаться. Самые крупные автомобили на этих улицах – разукрашенные вручную миниавтобусы‑такси, но я на своем велосипеде легко их обгоняю. Здесь можно с удовольствием пройтись – покупая фрукты, овощи, губки для мытья посуды, пиратские CD и DVD‑диски, рождественские украшения (праздники уже на носу), свежую рыбу, лекарства… В общем, все, что только можно выставить на продажу на деревянном столе, что можно высыпать маленькой грудой, похожей на пирамиду, что только может прийти в голову. Единственная общая черта всех этих товаров – небольшой размер.

Как получается, что практически все рынки стран третьего мира похожи друг на друга? Я вспоминаю похожие развалы в Куала‑Лумпуре, Картахене, Марракеше, Сальвадоре и Оахаке. Структура этих рынков настолько похожа, что кажется, будто они созданы одним человеком. Размах и многолюдный хаос, должно быть, являются частью одного бессознательного, но тщательно разработанного плана, – как и запахи, и мусорные кучи. Кто‑то из лоточников подметает улицу, борясь с лужами и грязью. Мне это говорит о существовании неписанной схемы, подсознательного образца, невидимой карты, которая включает даже внутреннюю систему самообслуживания. Мне кажется, что этот паттерн, эта структура начинает выстраиваться сама – потому что люди автоматически регулируют свою торговлю, угадывая наилучший способ выставить свой товар, местоположение прилавка. Словно в каждом из нас генетически заложена склонность, невидимо подталкивающая к наилучшему решению: как выстроить сначала киоск, а затем и прилавок, чтобы они постепенно начали прирастать, управляемые нашими врожденными инстинктами, пока не возникнет целый рынок, целые торговые кварталы. Какая‑то крохотная часть нашего ДНК подсказывает нам, как лучше организовать торговлю, – точно так же, как генетический код подсказывает телу, как вырастить из клеток глаз или печень. Архитектор, выстроивший все рынки в мире, – это мы сами. Возможно ли, чтобы наши гены организовывали не только развитие наших собственных тел, но и определяли то, как мы выстраиваем мир вокруг нас? Я рад, что весь город еще не превратился в один большой прилавок, как об этом пишут в некоторых путеводителях.

Как ни странно, то же можно сказать о районах новостроек во множестве крупных городов, где ряды многоквартирных домов, выложенных стеклом офисов и однотипных магазинов вполне могли бы быть спроектированы одним (довольно необычным) человеком, который по определению считался бы самым востребованным, самым вездесущим дизайнером и архитектором мира: кто‑то презирал бы его, кто‑то гордился его творениями, кто‑то сгорал бы от зависти. Думаю, в современных супермаркетах и офисных зданиях чуточку больше сознательного заимствования, самовосхваления и стремления превзойти других, чем в приятной мешанине прилавков и магазинчиков, выстроившихся сейчас передо мной.

В 1956 году Виктор Груэн возвел первый в мире торговый центр в Эдине, пригороде Миннеаполиса, и некоторые считают его скорее застройщиком‑концептуалистом, чем собственно архитектором. В своей статье в «Нью‑йоркере» Малкольм Гладуэлл пишет, что Груэн не просто изобрел торговые центры, он создал архетип – модель, которой стали массово следовать прочие застройщики. Я бы согласился с ним: и торговый центр, и блошиный рынок укладываются в некую информационную единицу, которая успешно воспроизводится вновь и вновь, отвечая за массовые покупки. Что‑то вроде архитектуры, основанной на самоповторе.

Я возвращаюсь в гостиницу по аллее, ведущей вдоль залива: здесь немало ресторанчиков под открытым небом, в которых выступают группы, исполняющие чужие песни. Как мне и говорили, все группы на удивление хороши – если считать за благо потрясающее умение воспроизвести всем известную песню максимально похоже на оригинал. Закроешь глаза, и иллюзия становится полной: вот играют Силс и Крофтс, а вот и Нейл Янг с легким, почти неразличимым акцентом. Пение и игра музыкантов совершенно профессиональны, хотя, разумеется, не отличаются оригинальностью. Один певец стоит на небольшой сцене с двумя пластиковыми Санта‑Клаусами с обеих сторон от него. Я задумываюсь, не стоит ли мне прибегнуть к помощи одной из этих групп или кого‑то из этих певцов в записи «живых» отрывков для моего «филиппинского проекта»?

 

Урок истории от Соль

 

Я умываюсь и качу к многоэтажному дому в нескольких кварталах от гостиницы, где встречаю компанию, с которой вел электронную переписку. Все они собираются в квартире кинорежиссера Антонио Переса по прозвищу «Бутч». Через улицу от дома Бутча стоит бывший отель с почасовой оплатой, украшенный громадным баннером с надписью «Закрыто во имя Божьей Любви». Мне рассказали, что владелец сети подобных заведений неожиданно обрел веру и решил, что все гостиницы должны быть закрыты. Некоторые, по слухам, все еще работают, так что небольшой доход у него все‑таки есть. При всей набожности, свойственной новообращенным, этот человек явно не дурак.

У Бутча роскошная квартира: просторный чердак, оформленный в стиле «тропический дзен», окна которого выходят на полоску жестяных крыш, и за ними – широкое пространство залива Манила‑Бэй. «Всего несколько лет назад здесь был один из самых тихих районов в городе, – говорит он. – А сейчас появились все эти стереосистемы в машинах, автосигнализация и полицейские сирены, караоке‑бары у залива, улицы заполонили скутеры… уровень шума сразу подскочил». Я давно привык к шуму в Нью‑Йорке, так что здешний «городской фон» не кажется мне чрезмерным.

Ко мне присоединяются редактор Джессика Зафра (она работает в нескольких замечательных журналах, выходящих на английском языке: «Флип» и «Манила энвелоп»), поэт и ведущий собственной колонки Крип Юсон, фотограф Нил Ошима, владелица ресторана Сьюзен Рохас, актер перформансов Карлос Келдран, рекламист Дэвид Гуэрреро… в дверь то и дело входят все новые киношники и писатели.

Я рассказываю о проекте «Здесь лежит любовь» насколько могу подробно – но недостаточно хорошо, потому что не был готов для подобных речей. Компакт‑диск с демо‑версиями готовых песен и в особенности сборник чернового монтажа видеоматериала под музыку, которые я привез с собой, рассказывают о концепции гораздо лучше, чем все мои потуги. Видеоролики принимаются на ура. Они в основном собраны из готовых кадров и старых новостных репортажей с Филиппин и не только, а потом «нарезаны» под конкретные песни. Кто‑то из собравшихся смотрит их внимательно, почти завороженно, словно их собственные жизни прокручиваются на экране. Поэтому их мнение вряд ли можно считать объективным. Многие кадры для них – болезненные воспоминания.

К Бутчу заходит Соль Ванзи, которая живет на том же этаже. Она добровольно занимается контактами Имельды с местными и зарубежными СМИ (после смерти Маркоса Имельда вернулась в Манилу из гавайской ссылки и сейчас живет в хорошей квартире в Макати). Впридачу Соль ведет сайт, собирающий новости, касающиеся Филиппин: http://newsflash.org. Ей, по ее словам, шестьдесят один, она немедленно усаживается, щелчком открывает банку с пивом и разражается тирадой, оспаривающей все типичные представления о режиме Маркоса и Имельды. Она сходу решает (и справедливо, как я понимаю), что обращается к людям, не особенно симпатизирующим Маркосу и его режиму. Впрочем, большинство гостей явно уже слышали ее рассуждения, и потому ее речь в основном обращена ко мне.

Я считал, что события того периода (эры военной диктатуры) разделили филиппинское общество пополам: на поддерживающих власти, с одной стороны, и на изгнанных и репрессированных – с другой. Но, похоже, каждый здесь знает всех остальных, причем раньше было то же самое: люди пересекались достаточно часто, чтобы выработать странную терпимость друг к другу. Люди, которых я посчитал бы злейшими врагами, мирно садятся и пьют вместе. Все здесь не настолько просто, как я воображал. Как замечательно, что я все же приехал!

Соль продолжает свой монолог, не сводя с меня глаз. Она говорит, что во время захвата дворца распорядилась оставить в подвале человека с телекамерой (с момента бегства Маркосов прошли считанные минуты), который должен был снять обстановку сразу после отъезда семейства. По ее словам, эти кадры подтверждают, что все рассказы о немыслимых излишествах, брошенных недоеденными банках с икрой и прочем – не более чем «городские легенды», по ее собственному выражению. Они доказывают, что все «следы разгула» были подброшены Кори Акуино или кем‑то еще из оппозиционных партий.

Соль заявила, помимо прочего, что, скорее всего, именно американцы убили Бениньо Акуино, когда в 1983 году тот вернулся на Филиппины, чтобы бросить вызов Маркосу. Мне казалось, в то время Маркосы все свалили на коммунистов или каких‑то лазутчиков, действовавших по указанию коммунистов… Соль продолжает удивлять меня, заявив, что Имельда вовсе не была бедным ребенком. Даже если это так, все познается в сравнении: конечно же, Имельда не жила в такой нищете, как люди, что ютятся в хижинах по берегам рек во множестве филиппинских городов.

Но по общим отзывам ребенком она действительно жила в гараже (где стояла машина), в то время как дети ее отца от первой жены жили в доме. И дальше было только хуже; какое‑то время сама Имельда, ее брат с сестрой, а также служанка и подруга Эстрелла жили в хижине нипа – лачуге, сложенной из переплетенных пальмовых листьев. Поэтому, даже если ей приходилось проще, чем многим другим, для девочки, рожденной во влиятельной семье, она жила относительно бедно. Можно, правда, отметить, что бедность ее была скорее психологической: ведь она подвергалась остракизму со стороны части своей большой семьи – той самой части, которая стояла довольно высоко на социальной лестнице.

Соль продолжает рассуждать о том, как ограничена на Филиппинах классовая мобильность. О том, что каждый, кто прибыл из провинциального городка, автоматически считается неполноценным, даже если его семья считалась «уважаемой» в этом городке (с Имельдой было точно так же). Соль вторит другим, намекая, что «подняться» по социальной лестнице практически невозможно, тем более что класс часто выдает акцент. Но даже если акцента нет, сразу последует вопрос: «Где ты родился?» – и игра окончена. Отражение британского подхода, когда региональный акцент заметно сокращает шансы человека на успех в некоторых областях.

В итоге я уяснил себе (несмотря на постоянные протесты Соль и ее гневный отпор заявлениям, которых никто не произносил вслух), что ситуация на Филиппинах далеко не столь односложна, как хотелось бы ее видеть мне и другим придерживающимся левым взглядам жителям Запада. Режим Маркоса, насквозь коррумпированный с самого начала, был не хуже множества других. А поначалу, может, и лучше. Что выделяло правящую чету из общего списка, так это то, что они действительно строили больницы, дороги, мосты, культурные центры и художественные училища, одновременно выполняя план развития здравоохранения и другие программы, обещанные в ходе кампаний. Из открытых в те годы художественных училищ вышли многие деятели искусства – друзья людей, собравшихся в этой комнате. Всякий раз при приближении выборов подобные программы предлагали и другие политики, но Маркосы действительно держали слово. Таким образом, Фердинанд и Имельда на самом деле пользовались любовью многих филиппинцев – в начале своего правления, во всяком случае, – и, если верить некоторым экспертам, их по‑прежнему боготворили в провинциях, даже во время изгнания – события, которое многих сельских жителей по‑настоящему озадачило. Было время (в 60‑е годы), когда правящая чета выстраивала свой имидж по прототипу семьи Кеннеди: позировала для семейных снимков во дворце Малаканьянг в сшитых лучшими портными версиях народных костюмов, стараясь выглядеть молодо и жизнерадостно. Кеннеди обожали в Штатах, Маркосов полюбили здесь. И не только жители страны, но и зарубежные корреспонденты. О Маркосах писали в «Тайм», в «Лайф» и множестве других изданий по всему миру: они были очень фотогеничной парой. Все поголовно купились на эту фантазию, точно так же как в США газеты поддержали миф Кеннеди, созданный приблизительно в те же годы.

Ted Spiegel/National Geographic/Getty Images

 

Конечно, начиная с перевыборов 1969 года и с момента введения военного положения в 1972 году, чашки весов начали клониться в другую сторону, и бюрократия, цензура, нарушения прав личности, убийства, коррупция и ложь наконец перевесили любовь и добрые дела. Вот уж точно «здесь лежит любовь»: ее то ли заровняли бульдозерами, то ли положили на хранение в швейцарский банк. Сначала, когда власть





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2022 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.