Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Уродливые новостройки как религиозные символы




 

Раскатывая по городу, я замечаю, что старые здания – деревянные дома, дворцы в европейском стиле XIX века, а также строения оттоманской эпохи – приходят в упадок. Повсюду вырастают невзрачные многоквартирные дома из бетона. Я поражен тому, с какой легкостью с лица земли стираются здания и даже целые районы, обладавшие столь очевидным характером. О чем здесь только думают? В этих рассуждениях я сам себе напоминаю принца Чарлза, но все‑таки – неужели никто не замечает происходящего?

По всему миру каждое напоминающее бункер сооружение, каждый бездушный спальный микрорайон, каждое мертвенно‑скучное офисное здание, каждый растрескавшийся бетонный монстр в странах Третьего мира прикрываются оправданием в лице «интернационального стиля», выражаясь языком Музея современного искусства. Захлестнувшая наши города волна архитектурного убожества получает печать одобрения, поскольку подражает (пускай из рук вон плохо) престижному стилю. Отчего же этот стиль оказался настолько привлекателен? Почему по всей планете прекрасные города превращаются в гигантские лабиринты серых костяшек домино с прорезанными в них рядами одинаковых окон?

Допустим, размышляю я, эти строения что‑то выражают. Нечто большее, чем строку «Итого: ________» в бюджете застройщика. Допустим, их проще и дешевле возводить, но, кроме того, они, возможно, воплощают собой какие‑то коллективные надежды и чаяния. Быть может, для многих они служат символом нового старта, отрыва от всего, что было построено раньше, от тех старых домов, что окружали городских жителей прошлых десятилетий. И, особенно в старых городах, новые здания свидетельствуют о конце истории. Они заявляют: «Мы не похожи на своих предков! Мы не позволим править королям, царям, императорам, шахам и всем прочим кретинам из далекого прошлого. Мы, современные люди, не такие. Мы больше не крестьяне. Мы не провинциалы, не деревенские дурачки. Мы не хотим видеть повсюду напоминания о прошлом! Пусть оно великое и славное, пусть в нем память поколений. Вес истории давит на наши плечи. Старые здания для нас – как стены тюрьмы. Мы начнем с чистого листа, мы построим такое, чего еще не видел человек (бог свидетель, китайцы взялись за дело всерьез). А если в процессе что‑то окажется разрушено, так тому и быть». По крайней мере, такова в моем понимании логика эмоций, которые ощущают люди, живущие здесь – да и вообще повсюду.

Эти новые здания могут не казаться красивыми. Они даже не настолько утопичны, как на это надеялись некоторые архитекторы и теоретики модернизма. Зато они дешевы, функциональны и не напоминают людям о прежних временах. Стены прямые, не скособочены и не шатаются, все углы (слава богу и современным инженерам!) прямые, ровно в 90 градусов, да и водопровод работает – пока что. Хорошо это или плохо, но стандартная архитектура современности отражает наше самосознание. Вслед за нами она говорит: «Будущее будет нашим!» Новые поколения сбросят с себя груз тысячелетий и символически заявят о своей полной свободе. Пусть эта свобода – лишь иллюзия, пусть ее символы уродливы, но это свобода. И в ней – корни религиозных, идеологических и эмоциональных аспектов этих уродливых сооружений.

Эти здания воплотили собой триумф культа капитализма пополам с материализмом марксистского толка. Как ни странно, противостоящие системы пришли более‑менее к тому же эстетическому результату. Расходящиеся прямые в итоге где‑то сходятся. Боги рассудка одержали верх над красотой, причудливостью, животными инстинктами и врожденным чувством прекрасного – если верить, конечно, что в людях заложено такое чувство. Мы привычно ассоциируем все эти «изыски» либо с культурой сельчан (нигде не учившиеся, они, бедолаги, громоздили из глины кривые стены, которые расписывали аляповатым цветочным орнаментом), либо с правящими классами прошлого (жалкими королями, жившими в вычурных дворцах), которых сегодня, в современном мире, мы считаем равными себе – хотя бы на умозрительном уровне теоретических построений.

Вот фотография, сделанная в бразильском городе Сальвадоре, где район складов и коммерческих зданий колониальных времен почти целиком оказался превращен в скучный, обыденный, безликий деловой центр. Один из моих друзей, музыкант, даже предложил относиться к подобным зонам, прежде исполненным местного колорита, как «к европейским городам».

А вот «современные» здания, по большей части, не так уж безупречно выстроены. Они рассыпаются на глазах. Как раз сегодня, когда я пишу эти строки, здесь, на Манхэттене, рухнул очередной строительный кран. По последним подсчетам, погибли четверо, разрушено здание по соседству. Другой дом обрушился две недели тому назад, а за неделю до того от Трамп‑билдинг[13]отвалился кусок, упав на голову прохожего.

Под знаменами «поднятия духа» и «прогресса» эти здания на самом деле понемногу превращают людей в механизмы – если не убивают сразу. И хотя все они сделаны одинаково – армированный бетон, стекло и сталь, – они не взмывают ввысь, чтобы затем опуститься, подобно шоссейным дорогам, плотинам и мостам, созданным из тех же материалов. Грация арок развязок‑эстакад на скоростных шоссе и автобанах не отражается в типовых кварталах многоквартирных домов. Да они и не собираются простоять так же долго, как эти сооружения. Дух будущего на мгновение застывает перед нами, вселяя уверенность, – но он скоро исчезнет, рухнет, рассыплется у нас на глазах.

В общем, вместо нескольких по‑настоящему внушительных «монументов» – вроде тех, что остались нам от презренного исторического прошлого, – наше столетие отметилось накрывшей всю планету россыпью почти одинаковых построек. По сути дела, все они – один грандиозный, глобальный монумент, чьи детали и фрагменты рассеяны по городам и пригородам всего мира. Это один город, стоящий во множестве мест.

Прямо сейчас этим занимаются в Нью‑Йорке. По всему городу вырастают почти одинаковые здания из стекла и бетона. Многие возводятся с такой быстротой, что поневоле задумываешься: а не намереваются ли строители закончить работу прежде, чем кто‑либо сможет выдвинуть возражения? Теперь, в разгар кредитно‑экономической катастрофы, все спешат как можно скорее потратить накопленные деньги. К некоторым башням «прилагаются» имена известных архитекторов, к другим – нет. Внешне их зачастую сложно различить: все они, в конечном итоге, спроектированы одной и той же командой, а «звездное имя» – попросту очередной логотип, который можно привесить, чтобы здание хоть чем‑то отличалось от прочих.

 

В мой предыдущий визит в страну группа под названием «Фабрика дизайна снов» пригласила меня выставить арт‑инсталляцию во время стамбульского биеннале. Потрясающий фестиваль. Не все представленные произведения великолепны, далеко не все художники мне знакомы: многие прибыли из разных городов Турции, из Дамаска, Греции, Египта, Индии и Ирана. Выходцы из этих стран нечасто выставляются в больших галереях Челси – пока что. Экспонаты размещены в чудесных старинных зданиях, рассыпанных по городу: заводы, складские помещения, таможенные посты… Под выставку даже оборудовали римское водохранилище, закопанное под частью исторического центра.

Мои работы не попадут в одно из этих помещений. Напротив, я выставлю инсталляцию в еще не занятом пространстве современного торгового центра, лежащего вдали от сердца города. По крайней мере, с посетителями не будет проблем. Я немного разочарован неудачным расположением выставки, но все равно рад, что участвую в биеннале. Я выставляю лайт‑боксы размером с те, что стоят на автобусных остановках: обработанные на компьютере изображения средств самозащиты и денег. По идее, они должны выглядеть как притягивающие взгляд броские рекламные плакаты, так что выставка в крупном универмаге как нельзя кстати. Я остановился в отеле «Пера‑палас», немного обветшавшем заведении, которое прежде, в эпоху «Восточного экспресса», было верхом элегантности. Здесь гостили Хемингуэй, Гарбо, Хичкок и король Эдуард Третий, не говоря уже о знаменитых шпионах – таких как Мата Хари и Ким Филби. Сам Ататюрк останавливался в этом отеле, и его апартаменты (номер 101) сохраняются теперь в качестве музея.

Лифт в отеле «Пера‑Палас», 1994

 

Сакип Сабанчи

 

На следующий день «Дизайнеры снов» заехали за мной в отель, а оттуда мы двинулись параллельно Босфору. Группу возглавлял Архан, похожий на турецкого Тэн‑Тэна, с торчащей надо лбом прядью волос. «Фабрика» в основном занимается графическим дизайном, но к тому же устраивает презентации, показы мод и рэйвы. К нам присоединились Эсра – женщина, которая, повидимому, спланировала сегодняшний выезд, – и друг Архана по имени Саба, пожилой художник‑турок, живущий сейчас на Эльбе, острове у берегов Италии. Идет дождь, движение как обычно перегружено, по этой улице я уже проезжал на своем байке, так что я тихонько засыпаю на заднем сиденье. Сквозь дремоту слышу, как Саба, чуточку марксист, возмущается при виде новых биллбордов, наводнивших город в последнее время: «Кому принадлежат мои глаза? Кто заплатил за то, что я вижу?»

Молодая «гражданка мира» Эсра, художник левых убеждений Саба и дизайнер‑промоутер‑рэйвер Архан – интересная получилась компания…

«Дэвид, мы прибыли!» – тормошит меня Эсра, и я просыпаюсь. Прямо впереди – большие белые ворота, которые открываются, чтобы впустить наш автомобиль. Дорожка за ними упирается вдали в громадную усадьбу с видом на Босфор. Слева расположился недавно выстроенный домик поменьше. Я шагаю к усадьбе, еще не успев толком проснуться. «Нет, нам не туда, нам в другой дом!» – окликают сзади. Проходя перед массивным венецианским окном, я машу рукой женщине с ребенком, сидящей на диване в обставленной со вкусом современной комнате.

Женщина выходит встретить нас. Странно, но она не стала намного выше, поднявшись с дивана: ее ноги скручены церебральным параличом. К нам выходит ее сестра, которая предлагает напитки, за которыми бежит дворецкий в двубортном пиджаке. Светская беседа. Извинения за отсутствие на открытии моей экспозиции. Молчаливая женщина, которую нам так и не представили, кормит ребенка. Я брожу по комнате, разглядывая висящие на стенах картины в резных позолоченных рамах.

Эсра объявляет, что мы можем взглянуть на коллекцию отца Сакипа, если хотим. Я понятия не имею, о какой коллекции речь, но с энтузиазмом соглашаюсь. Мы направляемся в большой особняк, предупредив слуг по телефону о своем появлении. Сестра, няня и ребенок остаются. Сакип Сабанчи был одним из успешнейших бизнесменов Турции. К тому же он известен и как филантроп: на его средства строились больницы, он основал университет.

У входа встречает все тот же дворецкий: должно быть, он незаметно выскользнул, чтобы опередить нас. Этот огромный дом – настоящий музей, в викторианском смысле этого слова. Весь первый этаж завешен картинами от пола до потолка, повсюду вазы, старинная мебель, статуи и застекленные витрины с серебряными предметами. Когда мы переходим в следующий зал, звучит объявление: «Это Синяя комната» – и ни слова больше. Дворецкий отвечает на все вопросы об отдельных произведениях живописи. Залы сменяют друг друга. Саба, многое повидавший в жизни благодаря возрасту, узнает работы собратьев – турецких художников, эмигрировавших в Париж. Большинство других полотен выполнены в «ориентальном» стиле, это сентиментальные изображения уличной жизни Стамбула оттоманской эпохи. Впрочем, здесь встречаются и русские романтические пейзажи: «Закат над Невой» и виды Санкт‑Петербурга.

Второй этаж, куда мы поднимаемся по лестнице, отведен удивительному собранию образчиков каллиграфии. Суждения о законе и политики той же оттоманской эпохи, письма, а также, разумеется, экземпляры Корана, открытые на вызолоченных страницах с искусно украшенными отрывками из «Книги книг». Все они великолепны. Любопытно, что шедевры оттоманской и азиатской каллиграфии оказывают на нас, с нашим сегодняшним (западным) вкусом, куда большее впечатление, чем представленные этажом ниже, вполне западные по духу картины и скульптуры. Произведения старых художников Запада, в особенности ориенталистов, имеют для нас привкус устаревшей колониальной романтики, они рисуют нам тот Восток, который навсегда остался в прошлом – к радости некоторых. Эти картины слишком настойчиво напоминают о былых предубеждениях и самодовольстве. А вот каллиграфия – по крайней мере, на данный момент – кажется идеально синхронизированной с современным западным мироощущением: текст как произведение искусства, слово – безупречно овеществленная мысль… Даже если в эпоху создания этих шедевров восприятие искусства на Западе и близко не подбиралось к столь абстрактным, формальным идеям.

G. Dagli Orti/ De Agostini Picture Library/Getty Images

 

Танец живота

 

По возвращении в гостиницу я встречаюсь с группой турецких экспатриантов (которые живут сегодня в Бельгии, в Нью‑Джерси, в Чикаго) и, дождавшись появления казахского джентльмена, мы направляемся в кварталы Сулукуле, чтобы по сходной цене насладиться кушаньями, напитками и танцами. Этому цыганскому району не меньше тысячи лет, он почти целиком состоит из полуразрушенных домиков и чайных заведений, по его древним мощеным улочкам шатается множество людей, наслаждающихся вечерней прохладой. Печально, но сегодня все эти кварталы – под угрозой сноса, к ним давно присматриваются застройщики.

Наш казахский друг точно знает, в какое заведение мы держим путь, и потому мы не обращаем внимания на мальчишек, роящихся вокруг нашей машины с призывами посетить принадлежащие их семействам кафе. В искомом «уютном уголке» нас встречают другие казахи – банкиры, по их заверениям, но на банковских работников вовсе не похожие, – а также группа крашеных блондинок в мешковатых свитерах и со слоем румян на щеках. Мать семейства, низенькая женщина в домашнем наряде (она что, беременна?), ведет нас наверх, в «нашу» комнату, где нас будут развлекать и (мы уже предупреждены) выкачивать из нас деньги.

Обстановка – разительный контраст с особняком Сакипа Сабанчи. Поскольку в комнате стоит могильный холод, «мамаша» вносит ведерко мерцающих углей, которое устанавливает на измочаленный линолеум. Пока мы обустраиваемся, наш друг из Казахстана ведет переговоры. Комната почти совершенно пуста, если не считать разнокалиберных стульев вдоль стен. Парнишка затаскивает нечто, напоминающее складной столик для игры в карты. Четыре музыканта (два барабанщика, человек с бубном и игрок на турецком банджо) усаживаются напротив нас и начинают настраивать свои инструменты.

В комнату ненадолго заглядывают танцовщицы еще не расставшиеся со своими зимними свитерами. «Мамаша» принимает заказы на напитки: пиво для экспатриантов и меня, ракы для турков и водка – для казахов. Курд, который, возможно, тоже принадлежит нашей компании, садится рядом с музыкантами. Он не пьет.

Музыканты принимаются за дело. Музыка прекрасна, она полна силы и эмоций, она взрывается пиками напряжения и несет замечательную грусть. Она волнует, она трогает душу – и мне уже все равно, играют ли эти люди ради быстрого заработка. Я в восторге. Тот же мальчуган обходит комнату, собирая «пожертвования». На столике появляются сыр, тертая морковь и фисташки, а за ними – долгожданная танцовщица, которая несколько раз обходит помещение, прежде чем потребовать новых пожертвований (кажется, ее вполне устраивают мелкие купюры). Она снимает свитер и бросает его на стул, открывая нашим взорам не традиционный костюм, а обычный лифчик. Лосины на ее ногах немного приспущены, чтобы показать натянутую на бедра резинку трусиков. Начинается танец. Это не совсем танец живота, но как бы это ни называлось, действует оно ободряюще. Все в комнате – уж не знаю, от холода ли, из‑за напитков, музыки или всего сразу, – оживляются, смеются и поднимают тосты в честь друг друга.

Танцовщица вновь обходит комнату, но теперь купюры засовываются в ее лифчик. Время от времени она исполняет нечто вроде примитивного лэп‑дэнса: усаживается на чьи‑то колени (мужские или женские, без особой разницы) и подпрыгивает вверх‑вниз. Скорее смешно, чем сексуально, все в рамках приличий! И, хотя это точно не «танец живота», все отлично проводят время. Не считая мужчины, сидящего слева от меня (весь вечер он только и делает, что перебирает четки, а девушек просит проходить мимо), все вокруг изредка пробуют танцевать сами – с девушками или друг с другом. Все смеются, наполняют стопки и бокалы, поют, кричат и лепят грязные старые банкноты на кожу танцовщиц. Глотающие водку казахи уже здорово набрались, но ведут себя вполне благопристойно. И, поскольку у танцовщиц нет необходимых для «танца живота» животиков, несколько девушек стягивают рубашки с гостей, чьи объемистые животы гораздо лучше подходят для этой цели.

В разгаре веселья снаружи начинается какая‑то возня, и мы обнаруживаем за дверью бригаду местных телевизионщиков, возглавляемых ведущим популярных ток‑шоу (который немного напоминает Фиделя Кастро: он бородат и носит униформу цвета хаки). До выборов в Турции остается не более недели, и он опрашивает жителей трущоб об условиях, в которых тем приходится жить. Его окружает толпа танцовщиц, уличных мальчишек и хозяева заведения.

Мне говорили, что результат этих выборов, как и множества других голосований в странах центральной Азии и бывших советских республиках, продемонстрирует, до какой степени население этих стран жаждет вернуться к более стабильному миру – основан ли тот на вере в коммунизм или на ценностях фундаментализма. Говорят, что местные фундаменталисты очень хорошо организованы, в отличие от современной светской молодежи, которая в большинстве своем настроена апатично и не желает думать о политике. Говорят, религиозные партии даже набирают очки за счет голосов турецких граждан, живущих в Германии и Австрии. Говорят, они готовы оплатить перелет туда‑обратно, лишь бы заполучить лишний голос. Естественно, все это рвение лишь нарастает в отдаленных от Стамбула восточных областях страны, где к тому же годами продолжается война с курдами.

Здесь пропасть между богатыми и бедными не меньше той, которая пролегла в Соединенных Штатах, хотя в Стамбуле не увидишь, как это бывает в Нью‑Йорке и других городах, настоящих нищих, отвергнутых обществом. Эта страна действительно лежит на границе Востока и Запада, тут есть где развернуться конфликту между вестернизацией (хаос демократических свобод и бездушие капитализма) и образом жизни, подчиненным традиции, вверяющей человека праведному покровительству Бога.

На следующий день я качу к великолепному дворцу Топкапи, туристическому магниту, чтобы увидеть его Музей гарема. Размеры дворца и украшающие его стены орнаменты просто невероятны, но еще больше меня захватывают выставленные в нем реликвии. В других странах, в других уголках мира подобные святыни показывали бы в храмах или специально выстроенных раках, но здесь они собраны вместе в музейном зале. Волос Пророка, отпечаток сандалии Магомета, кость руки Иоанна Крестителя, множество других черепов и костей демонстрируются в обычных витринах – словно утверждая успех Ататюрка, превратившего страну в светское государство.

Волосы Пророка, дворец Топкапи, Стамбул, 1992

 

След Пророка, дворец Топкапи, Стамбул, 1992

 

Я кручу педали по мосту через Рог, к гостинице, а вечером обедаю с дамой, устраивающей концерты в Стамбуле, и парой ее секретарей. Алев (так ее зовут) настроена прямо и решительно, ее секретарь Дэниел (я уверен, что зовут его как‑то иначе; наверное, это англизированный вариант) встречал меня в аэропорту. Слегка женоподобный, он недавно прибыл сюда из центральной Азии (точнее, Казахстана) с остановкой в Москве. В общем, в Турции он совсем недавно и еще не успел отрастить усы, традиционно считающиеся атрибутом мужественности. По уверениям Алев и ее помощников, эти то и дело попадающиеся на глаза усищи указывают на определенный тип жителей Анатолии. Оказывается, мои друзья «считывают» с лиц дополнительные сведения: примерно так же, как я привычно распознаю людей с прическами «маллет»[14]. Наверное, это говорит о моих друзьях как о людях, слегка динстанцирующих себя от сограждан.

За пять лет существования своей компании Алев занималась в основном организацией рэйвов и танцевальных вечеринок (в смысле техно и хауса, не балета). Фестиваль, на котором я буду выступать, должен пройти на пляже Черного моря, примерно в полутора часах езды отсюда. Они назвали его «Alternatif Festival»: будет большая сцена, туалеты, все обычные для европейских музыкальных фестивалей постройки и столь же обычный набор спонсоров: производители джинсовой одежды, пиво «Карлсберг», радиостанция и телеканал CNBC.

Выясняется, что изначально фестиваль планировалось провести рядом с поселком, в котором местная «мафия» почти построила здоровенный клуб. Когда он откроется, туда, как эти люди надеются, со всех окрестностей начнет стекаться публика. Имея налаженные связи с местными военными (а в Турции на территории, не подчиненной городскому муниципалитету, военные выполняют функции полицейских), «мафиози» вроде как потребовали от них содействия в «провале» фестиваля. «Мафия», как считают мои сотрапезники, видит в фестивале будущего конкурента своему клубу. Похоже, за последние дни противостояние обострилось: военные издали предупреждение, в котором называют фестиваль «потенциально опасным» мероприятием. Там же перечисляются и конкретные опасности: угроза жизни для купающихся, лесные пожары в округе и возможное присутствие наркотиков.

Алев призналась, что была вынуждена обратиться за помощью к нескольким местным чиновникам, кое‑кто из которых – мусульмане‑фундаменталисты. Можете себе представить?.. Во‑первых, они явно не захотят обсуждать что бы то ни было с женщиной, а во‑вторых, по определению считают фестиваль, а также и всю западную музыку вообще дьявольскими происками. «Извини, девочка, ничем не можем помочь».

Тогда устроители «Alternatif Festival» изложили свои обиды правительству страны. Это может показаться чересчур большим скачком – от местных властей до федерального правительства, – но здешняя коррупция засела настолько глубоко, что волей‑неволей приходится совершать этакие «лягушачьи» прыжки, чтобы победить ее. Наши приятели‑фестивальщики решили увязать свое право устроить музыкальный фестиваль с «подвешенным» вопросом о членстве страны в Евросоюзе, куда Турция очень хочет попасть. Как проведение рэйвов может способствовать членству в Евросоюзе, остается за гранью моего понимания.

Когда я пишу эти строки, Турция находится на полпути к вступлению в ЕС, уже выполнив все экономические требования. Впрочем, на фронтах прав, свобод и культуры еще зияют значительные «дыры». В основном вопрос утыкается в права человека – это нечто вроде устойчивого клише: подумав о Турции, сразу вспоминаешь фильм «Полуночный экспресс». Вообразите, что вся ваша страна, вся ее культура оказалась представлена миру одним‑единственным фильмом, рисующим ее исполненным жестокости и мракобесия сточным колодцем. Я бы молился об успехе какого‑нибудь другого фильма, с любым другим сюжетом. Может, о красивой любовной истории. Кроме того, ЕС требует от стран‑участниц присутствия в стране полного набора культурных институтов: обществ защиты исторического наследия, поддержки традиций отдельных регионов, а также организаций, содействующих образованию и решающих проблемы различных социоэкономических слоев.

Здесь‑то мы и вписываемся в общую картину. Поддержка молодежных программ прописана в «культурном» разделе требований Евросоюза. Другие местные фестивали фокусируются на джазе, классике и «этнической» музыке, они используют престижные площадки и роскошные концерт‑холлы – впрочем, как джазовые фестивали по всему миру. Очевидно, что эти форумы апеллируют лишь к ограниченной, так называемой «продвинутой» части турецкой публики, лишь изредка захватывая и другие демографические ниши (я и сам частенько выступаю в качестве такого «нахлеста» на подобных фестивалях). Но ребята из «Alt Festival» вознамерились доказать властям, что молодежь не ходит на эти официально одобренные фестивали, тогда как Еврокомиссии нужно продемонстрировать, что все уровни турецкой публики без исключения живут насыщенной культурной жизнью. Мне эти аргументы кажутся несколько шаткими, хотя… чем черт не шутит.

В этой части планеты имеется небольшая часть публики, которая увлечена относительно радикальными (пусть и модными) сторонами глобальной поп‑культуры в представлении таких артистов, как Джарвис Кокер, Sneaker Pimps и ваш покорный слуга. Можно спорить о том, насколько важно для цивилизации, чтобы наш тонкий ломтик глобального культурного пирога присутствовал повсюду и пользовался поддержкой правительств. С моей точки зрения, этот ломтик ничем не хуже других – симфонических оркестров, джаза и современных течений искусства, которые давно заручились поддержкой на всех уровнях. Джаз (не говоря уже о классической музыке) десятилетиями экспортируется Соединенными Штатами, мировые турне финансируются Госдепом и даже ЦРУ, понимающими, что джаз выступает послом крутой американской культуры во множестве стран. Много сил ушло на то, чтобы эту музыку приняли в концертных залах, разбросанных по всему миру. Но это отдельная тема для разговора.

Алев с оптимизмом заверяет меня, что всего несколько лет спустя я смогу выступить в турне, которое охватит Бейрут, Каир, Софию, Анкару и Тель‑Авив, и я очень тронут этой идеей. В двух городах из списка я уже успел выступить, но было бы неплохо со временем соединить все точки на карте. Но действительно ли нужна названным странам явившаяся с Запада арт‑рок‑музыка? Прослойка космополитов будет ей рада, но с каждым годом все больше становится и местных артистов мирового уровня, способных выдержать конкуренцию с кем угодно. Хотя во многих странах иностранные музыканты попрежнему вызывают больше интереса и уважения, чем любые местные таланты. Печально, но факт.

Подготовка фестиваля идет своим чередом, но, судя по всему, место проведения придется передвинуть, а от шатра придется отказаться. Впрочем, все остальное в силе, включая большую сцену и прочие постройки. Брр! Могло бы оказаться не столь уж весело, если бы сцену передвинули, а про туалеты, цистерны с водой и походные кухни забыли.

Я сказал промоутерам, что собираюсь сегодня прокатиться на велосипеде на «азиатскую» сторону. Туристы там бывают нечасто, но в прежние визиты я уже повидал все достопримечательности, куда непременно водят туристов: Софийский собор, Голубую мечеть и сооруженную римлянами водяную цистерну. Я съезжаю к воде и загружаюсь на паром, а затем кручу педали по аллее для прогулок, тянущейся вдоль дальнего берега Босфора. Паромы ходят каждые пятнадцать минут, и я выбираю тот, что огибает стамбульский порт и высаживает меня на «азиатской» стороне, рядом с крупным университетом. Вдоль воды тянется замечательная, утопающая в зелени пешеходная дорожка с разбросанными по сторонам кафетериями на открытом воздухе, так что поездка до следующей паромной станции «азиатской» стороны будет приятной, и в итоге я окажусь как раз напротив точки, из которой начинал путь.

Я проезжаю мимо первого железнодорожного вокзала, построенного на Востоке. Поезда уходят отсюда на Багдад, начинающаяся у вод Босфора колея указывает прямо на восток. Здесь прогуливаются парочки, смакующие мороженое.

Вернувшись, я узнаю, что фестивалю отказано в проведении на новом месте, что вовсе меня не удивляет. Заверения устроителей, будто успешный фестиваль поп‑музыки поднимет знамя турецкой культуры и прав человека на небывалую высоту, никого не сумели обмануть.

 

Шоу должно продолжаться

 

Остаток дня я разъезжаю по городу на велосипеде, покупаю несколько чудесных рельефных портретов Ататюрка, старые репродукции арабских карт и медицинские гравюры с изображением мозга. В лобби меня поджидает Дэниел, помощник Алев, и я наивно полагаю, что к нам присоединятся еще несколько журналистов. Вместо этого он ведет меня в гостиничный садик, где уже расставлены столы и стулья: похоже, что мне предстоит целая пресс‑конференция (сюрприз!), с телекамерами и всем прочим. Ну что тут поделаешь…

Ко мне подходит Алев и шепотом сообщает, что фестиваль не состоится. Я немного, самую чуточку, потрясен. Алев собрала эту пресс‑конференцию, чтобы объявить об отмене фестиваля. Я сижу рядом с ней и говорю прессе и ТВ‑камерам о том, как я расстроен произошедшим и как мечтаю сыграть здесь – как‑нибудь в другой раз.

Тем временем все сидящие передо мной журналисты достают свои мобильники: довольно странное ощущение – говорить с людьми, которые кому‑то звонят. Алев и сама то и дело подносит к уху трубку, а вскоре неожиданно сообщает, что, возможно, фестиваль все же состоится – но уже на совершенно новом месте. Участок невелик и находится ближе к городу (отличные новости, думаю я, памятуя о забитых до отказа дорогах).

Мы с музыкантами отправляемся обедать, но сначала меня везут в ТВ‑студию, где я согласился выступить в прямом эфире. Когда мы наконец туда добираемся, становится ясно, что программа спортивная и посвящена финалу мирового чемпионата. Остается загадкой, как им удалось впихнуть меня в эту свистопляску. Может, мое появление должно охладить общую эйфорию вокруг кубка?

На следующий день оказывается, что фестиваль действительно состоится – на новой, уже третьей по счету площадке. Моя команда выезжает туда утром. Хотя мы готовились отправиться пораньше для утреннего саундчека и репетиции, выезд два раза переносится. В итоге мы выезжаем лишь в два часа дня. Это немного беспокоит меня: в группе два новых скрипача, мы не собирались вот уже два месяца, и полноценная репетиция была бы очень кстати… но ничего не поделаешь.

Крошечный автобус везет нас в парк, где назначен концерт, но водитель (британец) не может найти дороги, и каким‑то чудом мы вновь оказываемся в гостинице. Вскоре забитые транспортом улицы Стамбула вновь принимают нас в свои тесные объятия. Не считая единственного троллейбусного маршрута на бульваре и автобусов, в городе нет общественного транспорта – и в час пик улицы встают намертво.

Наш саундчек‑репетиция оказывается коротким: как раз перед нашим выходом ломается генератор. Но мы кое‑как разучиваем «Lazy» – концертную версию ремикса со струнными. Должно получиться неплохо: куски с оркестром звучат задумчиво, а другие пассажи бодры и отдают фанком. Эту песню стоило бы отполировать получше, так что сегодня мы не будем ее играть: может, в другой раз.

В итоге концерт проходит на ура. Звук в полном порядке. Публика (пусть и не те восемь тысяч, на которые надеялась Алев) ведет себя великолепно, эти люди очень восприимчивы, и они в восторге от струнных, играющих вместе с ритм‑секцией! Они улюлюкают и размахивают руками. Я увлеченно пою и танцую. В голове копошится миллион самых разных мыслей, так что даже старые песни звучат свежо. Два новых оркестранта отлично справляются, если учесть, что они репетировали только с остальными струнными, а не всей группой. Выступление довольно короткое, поскольку это все же фестиваль, а после нас на сцену выйдут и другие группы (британские рок‑звезды Pulp и Sneaker Pimps).

Архан встречает нас за кулисами. Он дозвонился до Эсры, которая зовет нас присоединиться: она обедает в модном ресторане в компании с министром по туризму и его заместителем, только что открывшими новый музей.

Неделю тому назад в Париже Эсра вышла замуж – за бизнесмена, кажется. С ее женихом я уже виделся прежде, и по прибытии меня представляют различным чиновникам, их женам или подругам, а также прославленному турецкому модельеру.

Ресторан расположен на холме с видом на Босфор. Я сижу в конце стола, рядом с Эсрой и напротив Архана. Стол стоит на улице, прямо на траве. Пейзаж под нами – просто невероятной красоты. Видно, как по Босфору снуют катера и паромы, нескончаемые потоки машин движутся по мосту – в Азию и обратно. Прямо под нами, у воды, – освещенные дворцы и отель «Кемпински».

Эсра, как я понимаю, довольно состоятельная женщина. Она обаятельна и мила, но не отличается «типичной» красотой. Она оживлена, то и дело поворачивается к сидящему слева от нее министру по туризму – весьма полному мужчине с крошечными глазками, напоминающему мне мистера Креозота, персонажа «Монти Пайтона», который ест, пока не взрывается. Когда министр, сказав пару слов, откидывается на стуле, его голова кажется светлым пятнышком на вершине горы.

Усы имеются у всех министров без исключения. У всех их жен и подруг – вечерние платья с декольте.

Кое‑кто из женщин говорит по‑английски; министры – нет, во всяком случае, не со мной. Разговор то и дело затихает; с появлением в общем котле свежего элемента в моем лице он возобновляется вновь – на какое‑то время. Наконец мы с Арханом уходим: мне предстоит еще упаковывать вещи, завтра утром я лечу в Белград.

Ситуация с уличным движением здесь критическая (население города многократно выросло за несколько последних десятилетий). Ума не приложу, отчего Стамбул – средиземноморский город с таким приятным климатом – не открыл объятия велосипеду как средству передвижения. Если не считать его холмов, остается единственное правдоподобное объяснение: статус. Конечно, и здесь, как и в Нью‑Йорке, спросят: «Но это же опасно, да и где мне его парковать?» На подобные вопросы быстро найдутся все необходимые ответы, будь на то политическая воля – или поднимись цена на горючее раз в пять. На самом деле никакие это не вопросы: это отговорки, оправдания бездействию.

 

 

Буэнос‑Айрес

 

Этот город называют «южным Парижем» – из‑за его широких авеню, кафе и ночной жизни. Авенида 9 де Хулио остается самой широкой улицей мира, так что подвиньтесь, месье Осман[15]! Если бы точно в середине бульвара не торчал обелиск, «Боинг‑747» вполне мог бы приземлиться прямо в центре города.

Буэнос‑Айрес расположен достаточно далеко на юге, чтобы оказаться в зоне умеренного климата, и это отличает город (как и чилийский Сантьяго, по другую сторону Анд) от соседей в тропиках. Разница очевидна и в менталитете: аргентинцы считают себя находящимися ближе к Европе и, следовательно, более утонченными, чем соседи‑бразильцы. Естественно, хм‑хм, что музыканты и прочие творческие типажи стараются не щеголять подобным снобизмом, но в целом это ощущается – в архитектуре, в кухне, в одежде.

Хотя и южная часть Бразилии, и Аргентина заселялись сменявшими друг друга волнами итальянских и германских эмигрантов, не считая всех прочих, аргентинцы, похоже, отрицают влияние африканских элементов на формирование их культуры, тогда как в северных областях той же Бразилии эти элементы по‑прежнему крепки и очевидны, так что бразильцы порой гордятся своей африканской кровью и культурой. В Аргентине африканцы растворились практически без следа, но их влияние осталось неизменным, пусть даже скрытое и отрицаемое.

Выстроенный в пойме реки Ла Плата город относительно плосок, здешний умеренный климат и более‑менее упорядоченная сетка улиц делают его идеальным местом для велосипедных прогулок. Но, несмотря на это, мне хватит пальцев на одной руке, чтобы пересчитать виденных мною местных жителей на велосипедах. Почему так? Хотел бы я знать, отчего люди не крутят педали в этих краях? Не спрятана ли здесь какая‑то мрачная тайна, которая в свое время, нежданно‑негаданно, откроется мне? А может, я просто наивный дурачок и не там ищу разгадку? Может, секрет прост: городское движение зд





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015- 2022 megalektsii.ru Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.