Главная | Обратная связь | Поможем написать вашу работу!
МегаЛекции

Собственно авторское изложение. Композиционно-речевые формы




В предыдущих главах и параграфах были рассмотрены средст­ва и способы актуализации единиц разных уровней, составляю­щих структуру текста. Их системное взаимодействие создается и направляется автором. Именно его позиция, его точка зрения определяет все в художественном произведении. Однако выраже­ние авторских взглядов распределяется в тексте неоднородно и не­равномерно. Так, в прозаическом произведении речь автора чере­дуется с речью персонажей, и хотя все они — суть творения худож­ника, каждый в своих рассуждениях руководствуется собственной точкой зрения. Множественность точек зрения, представленных в одном произведении, делает его многогранным, полифоничным.

Рассредоточенные по тексту реплики персонажа, собранные воедино, составляют его речевую партию и выражают его мировоз­зрение и мироощущение. Чтобы выделить речевую партию персо­нажа или «речевую партию» автора, нужно нарушить линейное развитие текста, извлечь необходимые фрагменты из всей его толщи. Следовательно, можно говорить и о вертикальном члене­нии художественного текста, рубрики которого пронизывают его горизонтальную структуру, отражают разные'точки зрения и — что очень существенно для нашего анализа — представлены раз­ным языковым материалом. Действительно, речь автора оформ­ляется иначе, чем реплики и мысли действующих лиц. Так выде­ляются два основных речевых потока художественного текста: авторский и персонажный. Последний неоднороден: о чем-то герой говорит, выражая свои суждения во внешней, звучащей диалоги­ческой речи, о чем-то думает, не проговаривая свои мысли вслух. Они в произведении выражены в форме внутренней речи. И нако­нец, наряду с названными, есть еще контаминированное, смешан­ное изложение, в котором присутствуют оба — и герой, и автор. Это — несобственно-прямая речь.

Таким образом, художественный прозаический текст носит ге­терогенный характер, в нем различаются четыре типа изложе­ния— авторская речь (АР), диалогическая речь (ДР), внутрен­няя речь (ВР), несобственно-прямая речь (НИР) —которые и представляют его вертикальную структуру:


 


Ведущую роль в формировании концепта произведения играют авторские оценки тех объектов, явлений, событий, которые состав­ляют его художественную действительность. Оценочный элемент всегда присутствует в речи, ибо используя и познавая объекты ок­ружающей реальности, мы выражаем свое к ним отношение оце­ниваем их. Познавательная деятельность вне оценки невозможна Художественное произведение как продукт познавательной дея­тельности автора, обязательно и повсеместно несет и авторское отношение, т. е. оценочность и модальность. Они проявляются на всех без исключения участках и во всех типах изложения но в пря­мой, наиболее откровенной форме они представлены в собственной речи автора. Именно здесь авторская точка зрения выходит на по­верхность, выражается эксплицитно. Поэтому и актуализация призванная выделить вехи формирования концепта, наиболее полно заявлена здесь (что явствует и из примеров, показанных в главе первой). Актуализаторы текстовых категорий, рассмотренные в главе второй,— это тоже прерогатива преимущественно авторской речи. Анализируя произведение, таким образом, мы должны осо­бенно внимательно относиться к сигналам концепта, размещенным в АР,— они идут непосредственно от автора.

Их распределение, однако, неравномерно. Оно существенно зависит от композиционно-речевых форм (КРФ). Описание, повествование, рассуждение различались еще в античной риторике как обобщенные типы содержания, которым свойственны определенные типы оформления. В середине 20-х годов В. В Виноградов назвал их композиционно-речевыми формами. С тех пор в их определение вносились, дополнения и поправки. Отмечая ранее не замеченную сторону явлений, менялись термины: «формы из жжения», «функционально-смысловые типы речи», «контексты» discourse types", "narrative modes". Мы будем пользоваться термином В. В. Виноградова, ибо он достаточно устоялся в филологической практике и в нем вполне адекватно отражена сущность феномена.

Повествование берет на себя основную сюжетную на­грузку: сообщает о развивающихся действиях и состояниях что делает его акциональным, динамичным. Описание фиксирует'при­знаки объектов и субъектов действий и состояний и потому яв­ляется преимущественно статичным. Рассуждение содержит ин­формацию о причинно-следственных связях между объектами и


действиями, имеющих место в пред- и постконтексте. Оно тоже статично.

При изменении исходной формы произведения (инсненизация, пересказ, сокращенный вариант, digest) наибольшей переработке, вплоть до полного изъятия, подвергаются статичные формы. Это способствует сохранению СФИ, но сильно нарушает формирова­ние концепта.

Самым непосредственным образом автор заявляет о своей по­зиции в рассуждении. Поскольку это всегда обобщенное пред­ставление авторской точки зрения, оно весьма автономно и может быть применимо к нескольким сходным ситуациям, а не только к той, в связи с которой возникло. Эта логико-смысловая универ­сальность рассуждения, его генерализующая сила отрывает его от конкретного сюжета, поэтому автор укрепляет его когезию с предыдущим контекстом, начиная рассуждение специальными лек­сическими маркерами, отсылающими читателя к изложенной ранее ситуации: "This story I am telling... These characters I create... This is a novel..." — так начинает большое двухстраничное рассужде­ние Дж. Фаулз в тринадцатой главе романа «Женщина француз­ского лейтенанта». «Литературное предприятие такого рода: из­дается в России множество столичных и провинциальных газет...» (Ф. М. Достоевский. Бесы).

Актуализация когезии рассуждения с предыдущим контекстом тем более необходима, что оно, в большинстве своем, архитекто­нически выделяется в самостоятельный абзац, абзацный комплекс или даже в отдельную главу. Подчеркивая вневременной, глобаль­ный характер смысла рассуждения, авторы используют здесь на­стоящее время глагола, которое тоже отличает данную компози­ционно-речевую форму от прочих. Поскольку для построения рас­суждения привлекаются факты не только описываемой действи­тельности (они служат лишь толчком), но и всего прошлого опыта писателя, оно всегда превосходит тот объем логических связей и причинно-следственных отношений, который необходим для ос­мысления и прояснения исходной ситуации. Отрыв от нее зафикси­рован термином, обозначающим развернутое рассуждение: «от­ступление» или «лирическое отступление». Последнее названо так не столько в связи с особенностями своего содержания, сколько в связи с откровенностью самовыражения автора, раскрывающей­ся в рассуждении. Таким образом, рассуждение в художественном тексте — это рупор авторских идей, не облеченных в образную форму, непосредственно выражающих его мировосприятие и в осо­бенности ту сторону последнего, которая воплощена в концепте произведения. Это объяснительная форма авторской речи, именно здесь автор входит в непосредственный контакт с читате­лем, обращаясь к нему "dear reader", "you", «любезный читатель», «ты» или объединяясь с ним в «мы», "we". Понятно поэтому, сколь большой ущерб наносится целостности художественного произве­дения, насколько увеличивается опасность искажения концепта,

 


если рассуждение изымается из текста инсценировщиком, перевод­чиком, невнимательным читателем.

Описание — тоже статичная композиционно-речевая форма К ней традиционно относят портрет и пейзаж — сообщение о внеш­них признаках действующего лица и обстановке действия. Портрет выступает одним из основных средств индивидуализации персо­нажа. Помимо внешних физических характеристик персонажа в портрет включаются сведения о его прическе, одежде, манерах' аксессуарах, т. е. о том, что отражает вкусы, пристрастия, при­вычки — индивидуальность героя. Портрет в отличие от пейзажа определяет и социальную принадлежность персонажа и входит в темпоральный континуум текста, ибо в костюме находит свое от­ражение и эпоха, и время года, и время суток.

И портрет, и пейзаж на протяжении развития литературы пре­терпели серьезные изменения в своем объеме — как количествен­ном (протяженность в тексте) и качественном (полнота охвата признаков), так и в характере включения в текст, в функциях Так можно отметить несомненную тенденцию к сокращению портрет­ного описания, к все большему использованию портретного вкрап­ления: вместо развернутой и подробной характеристики внеш­ности, столь свойственной прозе прошлого века, используются порт­ретные штрихи, часто в виде характерологических деталей или авторского комментария к диалогу или действию. Вот пример тра­диционного развернутого портрета: «На одной из боковых аллей Невского бульвара сидел на лавочке молодой человек лет двадцати пяти; он чертил задумчиво своей палочкой по песку не обращая никакого внимания на гуляющих, и не подымал головы даже и тогда, когда проходили мимо него первостепенные красавицы пе­тербургские. (...) Благородная, наружность, черные, как смоль волосы, опущенные книзу ресницы, унылый, задумчивый вид— все придавало какую-то неизъяснимую прелесть его смуглому но прекрасному и выразительному лицу...» (М. Н. Загоскин. Рослав-лев, или Русские в 1812 году).

А вот портрет из постепенно накапливающихся штрихов- " а curly-headed rather sturdy girl with shining brown eyes halfway out of her head and a ruby-red dimpling smile lifted from a turn-of-the-century valentine" — это первое появление молоденькой Ме-лани в романе Дж. Апдайка «Кролик разбогател». Через страницу начатая тема продолжается: "...the girl's eyes, keeping the merry red smile as if even these plain words are prelude to a joke" Еще через страницу: "...her eyes shining steadily as lamps" и т д Порт­ретные штрихи рассредотачиваются по всему тексту читатель не успевает воспринять их как статичные элементы, они «вживляют­ся^ в повествование и создают динамическую картину изменяю­щейся внешности персонажа.

Как правило, подобные изменения носят преходящий характер и являются внешним проявлением сменяющихся эмоций и настрое­нии персонажа. ("Her face was red with anger"; "Her face was 136


tear-blotched" Ch. Bronte. Jane Eyre.) Здесь мы вправе говорить о динамическом портрете, который, помимо функции характероло­гической, выполняет и функцию актуализатора связности текста, объединяя разные его фрагменты в единое портретное целое.

Отражая результаты внутренних переживаний героя, развер­нутое портретное описание или портретный штрих включаются в его психологическую квалификацию, психологизируются.

Специфика описания, портрета тем более, связана с перечисле­нием признаков. Поэтому в нем преобладают существительные с квалифицирующими их прилагательными. Портрет всегда номи­нативен и главное — всегда оценочен. В этом последнем свойстве портрета и описания вообще проявляется его роль в системе средств формирования концепта: описание эксплицитно несет ав­торскую оценочность и модальность, т.е. непосредственно указы­вает на распределение авторских симпатий/антипатий. Так порт­рет, помимо функций индивидуализирующей, характерологической и функции актуализации категории связности, включается и в ак­туализацию категорий модальности и концептуальности.

Еще одна функция, которую приобретает портретное описание в тексте,— семиотическая. Она развивается в связи со сквозным повтором портретного штриха, выступающего в роли характеро­логической детали. Трубка Шерлока Холмса, гетры мистера Пик­вика, фуражка Остапа Бендера — все это знаки данных персо­нажей. В развитии семиотической функции целого портрета огром­ную роль играют иллюстраторы художественных произведений. Благодаря графическому изображению словесный портрет приоб­ретает зрительную наглядность. Чем более резко он выделяется своей индивидуальностью, тем более вероятно выполнение им се­миотической функции. Иллюстрации, изображающие Дон Кихота и Санчо Пансу, Тартарена из Тараскона, Ноздрева, Собакевича, не нуждаются в подписях, они самодостаточны как знаки, пред­ставляющие соответствующих персонажей, активизирующие весь состав ассоциаций, с ними связанных.

Обращает на себя внимание малая представленность женских портретов в этом ряду. В пределах своего контекста они узна­ваемы. Читая «Сагу о Форсайтах» Дж. Голсуорси, мы легко раз­личим рисованные портреты Ирэн и Джун; в процессе чтения ро­мана Л. Н. Толстого «Анна Каренина» нетрудно разобраться, где Китти, где Бетси Тверская, где сама Анна. Но изъятые из произ­ведения иллюстрации вряд ли обозначат своих персонажей столь же однозначно, сколь графические изображения Мюнхгаузена, Робинзона Крузо, Тараса Бульбы. Весьма вероятно, что, с одной стороны, это связано с особой заостренностью (часто доходящей до гротеска) портретного описания героя, почти обязательным на­личием в нем характерологических, легко узнаваемых деталей; с другой стороны,— с меньшей внешней выделенностью героини (здесь индивидуализация осуществляется, в основном, за счет раз­работки разных типов понятия красоты) и большей психологиза-

 


 


плох и оказывает на него особенно сильное воздействие. Сравните, например, тишину и спокойствие южной ночи и нападение на детей Аттикуса Финча в романе X. Ли «Убить пересмешника»; трагедия Кочубея неожиданно обрушивается на читателей пушкинской «Полтавы» после изумительного подробного описания «тихой украинской ночи».

Независимо от прямо или противоположно направленного раз­вития пейзажного описания и эмоционального состояния персо­нажа, пейзаж всегда интенсифицирует последнее.

Динамический пейзаж, в дополнение к сказанному, сигнализи­рует о смене сюжетного хода, т. е. выступает в композиционной функции переключателя действия. Буйство природы, описанное в динамическом пейзаже, обязательно и неизбежно предшествует существенным изменениям в судьбах героев (или симультанно с ними). Так, гроза предшествует драме героинь в романах Д. дю Морье «Ребекка», Ш. Бронте «Джейн Эйр», А. Кронина «За­мок Броуди»; точно так же буря на море связана с изменением в судьбе Ахаба в романе Г. Мелвилла «Моби Дик» или Воришки Мартина из одноименного романа У. Голдинга. Шторм, в конечном счете, определяет и объясняет жизнь Робинзона Крузо, многих ге­роев Жюля Верна.

Присуща пейзажу и семиотическая функция. В отличие от ана­логичной функции портрета, которая развивается как знак крайне индивидуализированного объекта, семиотическая функция пейза­жа связана с общностью ощущений разных людей при восприятии сходных картин природы. Природа в своих разнообразных прояв­лениях окружает человека с рождения. Она является постоянным объектом познания и источником эмоций, которые обязательно присутствуют при ее восприятии. Повторение конкретного восприя­тия закрепляет испытываемые при этом переживания. Подобное закрепление может иметь место и при единичном очень сильном впечатлении от какой-либо картины или явления природы. В обоих случаях достаточно мысленного воспроизведения данной картины, для того чтобы вновь испытать аналогичное или сходное эмоцио­нальное состояние. Вот почему пейзаж в искусстве оказывает силь­ное эмоциональное воздействие: он вызывает у читателя (зрителя) сопереживание с художником (персонажем) и одновременно под­нимает тот пласт эмоций, который отложился в памяти.

При значительной вариативности.объема переживаний и конк­ретных ассоциаций, с ними связанных у разных людей ', в их вос­приятии есть и общее ядро. Так, картина тенистой рощи вызывает иные, значительно более умиротворяющие эмоции, чем, например, картина дремучего леса. «Дождь», «туман», «метель» становятся провозвестниками и символами неприятностей, и, наоборот, «сад»,

1 Ср. у Ленина: «...Природа в голове и сердце человека отличается от природы вне человеческой головы и вне человеческого сердца». См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 18.— С. 120.

 


 


разом вводит. Оценка вообще неотделима от оценивающего субъекта и, как уже говорилось, характеризует не только оценивае­мое, но и оценивающего. Следовательно, описание, отражающее точку зрения автора, является непосредственным способом реали­зации концепта, а описание, отражающее позицию наблюдающего персонажа, передает концепт опосредованно — через характери­стику наблюдателя.

Введение последнего в описание было названо авторизацией. Благодаря авторизации описание приобретает адресанта, при­писывается конкретному лицу (рассказчику, участнику событий), вроде бы отчуждается от автора, сообщается как будто изнутри, с места события, что придает происходящему эффект достоверно­сти, аутентичности.

В авторизации описания участвуют разные языковые средства. Так, Ю. Д. Апресян справедливо указывает на то, что совершенный вид русских глаголов, обозначающих пространственные отноше­ния, отражает и фигуру наблюдателя. Фраза «Дорога кончается у реки» безотносительна к говорящему субъекту, тогда как фраза «Дорога кончилась у реки» предполагает, что кто-то столкнулся с этим фактом, увидел его сам. Аналогично действуют формы един­ственного / множественного числа во фразах: «он выращивал цве­ток / он выращивал цветы», глагольных форм в следующих приме­рах: «он ездит на машине / он едет на машине» (примеры О. А. Су-леймановой).

Основное место среди средств авторизации описания занимают модальные наречия типа "clearly", "of course", «безусловно», «наверно» ' и глаголы восприятия notice, observe, seem, see и др.2.

И авторизованные, и собственно авторские описания, рассредо­точенные по тексту, объединяются по двум признакам: по описы­ваемому объекту и по описывающему субъекту. Это обеспечивает им роль двойной скрепы в тексте. Таким образом, помимо перечис­ленных выше функций, как различающихся для разных видов опи­сания, так и общих для всех, к последним следует добавить функ­цию актуализации связности целого художественного текста.

Завершив знакомство с композиционно-речевыми формами описания и рассуждения, следует обратиться к повествованию, занимающему наибольший объем авторской речи в любом прозаи­ческом произведении. Именно здесь сосредоточена акциональная сторона произведения, распределены основные звенья его сюжета.

1 "It was clearly going to be a bad crossing. With Asiatic resignation Father
Rothshield S. J. put down his suitcase..." — начинает И. Во роман «Мерзкая плоть»,
сразу заявив, что последующее описание пассажиров пойдет с позиции указанного
персонажа.

2 Героиня «Вечера в Византии» И. Шоу предстает перед читателем в описании,
авторизованном точкой зрения главного персонажа: "She was small, five foot three,
four, he guessed automatically. She was wearing a gray sweatshirt, too long and
many sizes too large for her. The sleeves that seemed to have been made for a basket­
ball player..."


 


Если рассматривать композицию в традиционном ключе, как смену сюжетных звеньев, то именно в повествовании располагает­ся, в основном, пирамида Фреитага — предложенный в 1863 году германским критиком Г. Фрейтагом граф, изображающий основ­ные точки движения сюжета:

1. экспозиция

2. завязка

3. развитие действия

4. кульминация

5. спад действия

6. развязка

7. эпилог

 

 

Как каждая схема, треугольник Фреитага тоже условен. В реальных текстах крайние звенья могут быть факультативны, стороны пирамиды часто асимметричны, кульминация приближена к развязке и даже может совпасть с ней (вспомните многие произ­ведения детективного жанра); может быть нарушен порядок сле­дования компонентов (вспомните «начало с середины»). Граф от­ражает идеальную картину полной представленности сюжетных звеньев в их наиболее традиционной последовательности.

В последнее столетие, особенно в современной литературе по­следних десятилетий чаще наблюдается несовпадение хронологи­ческой последовательности событий произведения и порядка сле­дования композиционных элементов, их фиксирующих. Иными словами, фабула, совокупность событий в их естественной последо­вательности, не совпадает с сюжетом, представляющим эти же со­бытия в том порядке, в котором их организовал автор для повест­вования. Естественный ход событий — фабула — сначала сооб­щает о юности героев (завязка, экспозиция), как, например, в уже упоминавшихся произведениях А. Толстого «Гадюка» и И. С. Тур­генева «Вешние воды», затем о хронологической цепочке встреч, расставаний, находок, потерь (развитие действия), затем о карди­нальных решениях и поступках, полностью изменивших их судьбы (кульминация), и, наконец, о горестных последствиях происшед­шего (развязка, эпилог). Сюжет же обоих начинается прямо с раз­вязки и эпилога, что представляет собой наиболее частый тип сме­щения сюжета по отношению к фабуле.

Оба эти термина в отношении фиксируемой ими последователь­ности представления происходящих событий были введены в фило­логическую науку русской формальной школой в начале и середине 20-х годов. Обосновав при этом понятие темы как единства значе­ний отдельных элементов произведения, представители школы до­казывали, что о фабуле можно говорить лишь в случае причинно-


временной связи между вводимым тематическим материалом. Если же таковой нет, произведение бесфабульно (как, например, «Фрегат Паллада» И. А. Гончарова или "Missionary Travels in South Africa" Д. Ливингстона), хотя в нем наличествует сюжет, пусть и не представленный всеми своими звеньями.

Сказанное выше свидетельствует о первостепенной важности композиционной «стыковки» излагаемого. Подчеркивая эту же мысль в применении к продукту другого рода творческой деятель­ности — кинофильму, известный режиссер немого кино Л. В. Куле­шов в виде эксперимента смонтировал один и тот же кадр, изобра­жавший бесстрастное лицо актера, с тремя очень разными по эмо^-циональному содержанию кадрами: играющий ребенок, накрытый стол, покойница. Все участники эксперимента единодушно припи­сали первому, единому для всех кадру, три разных значения, пол­ностью основанных на монтажном соединении с каждым из после­дующих,— умиление, сосредоточенность, горе.

Развитие темы, столкновение разных тем — все это отражено, в первую очередь, в чередовании и смене событий, составляющих основу авторского повествования. Их объединяет единая — автор­ская — точка зрения, которая многообразно актуализируется все­ми ранее рассмотренными способами. Повествующий автор неслу­чайно называется в английской терминологии the omniscient (omnipotent) author — всезнающий и всемогущий автор. Действи­тельно, уже с самого начала ему известны и середина, и конец '. Он не задает вопросов (как это может иметь место в рассуждении), не оценивает объекты (как это происходит в описании), и оказывает­ся, что по способам оформления мысли повествование — это наи­менее вариативная композиционно-речевая форма. Соотношение форм мысли (выделенных в пятидесятых годах А. С. Ахмановым) и рассмотренных нами КРФ выглядит следующим образом:

Все композиционно-речевые формы собственно авторской речи отражают точку зрения автора, которая выражена в них, как уже говорилось, с разной степенью эксплицитное™.

1 Бывает, правда, и наоборот: в одном из своих интервью Ч. Айтматов отметил: «Мне всегда хорошо ясен финал замысла, к которому я обращаюсь. Я знаю, чем должна завершиться история повествования, к работе над которой я еще только приступаю. Начало и середина где-то плавают, а конец продуман настолько, что могу сесть и написать последнюю главу. Конец служит мне камертоном, помогаю­щим настроить соответственно вес произведение. Если я вижу финал, то у меня воз­никает уверенность, что вещь может получиться». См.: Известия.,V> //.— 11)81.




Борщаговский А. Лит. газета,- 1963. - Л» 6. - С. 4


Терминологической четкости в определении имеющихся типов перепорученного повествования в отечественной и зарубежной фи­лологии нет. В русском научном обиходе весьма прочно утверди­лись термины повествование от 1-го лица и сказ. Значение и приме­нение первого ясно из самого обозначения. Второй был введен на рубеже 20-х годов и обстоятельно описан В. Шкловским на мате­риале повести Н. В. Гоголя «Шинель». С той поры под сказом боль­шинство исследователей понимает повествование, максимально приближенное к нормам устной разговорной речи, с широким вве­дением сниженных элементов, нарушением орфоэпических и грам­матических общелитературных нормативов, нарушением синтакси­ческой четкости.

В качестве принципа организации сказового изложения рус­ской формальной школой выдвигалось «о с т р а н е н и е» — деав-томатизация, придание высказыванию необычности («странно­сти»). Однако ни принцип, ни описанное на его основе явление не охватывают всего многообразия типов перепорученного изложе­ния.

Поскольку сказовое повествование разворачивается как в третьем, так и в первом лице, границы употребления двух назван­ных выше терминов оказываются смазанными, так как в повество­вание от 1-го лица необходимо включить и сказ. С другой стороны, есть большое количество произведений, в которых повествование полностью или частично перепоручено рассказчику, но ведется в 3-м лице и без широкого использования сниженно-разговорной ре­чи. Как классифицировать их?

Интегральным признаком, объединяющим их, является введе­ние чужой точки зрения, организующей и «мир денотатов», и ком­позиционно-языковую материю произведения. Главное — это пере­поручение повествования вымышленному лицу, перевод восприятия и освоения отображаемой действительности в чужое сознание, в чужую систему правил и оценок для достижения большей досто­верности получаемого изображения. При этом повествователь включается в художественный мир произведения как его неотъем­лемая составная часть, в отличие от собственно автора, всегда занимающего позицию над персонажами творимого мира. Рассказ от 1-го лица придает изложению особую доверительность и интим­ность: рассказчик впускает нас в свой внутренний мир 2. При рас­сказе от 3-го лица мы больше уверены в объективности рассказ­чика, лично не заинтересованного в определенном исходе событий.


 


С другой стороны, манера изложения чрезвычайно важна не только для оформления образа рассказчика, но и для изложения в целом: литературно грамотный и образованный человек тоньше разбирается в деталях и нюансах подмеченных им отношений и подробнее о них повествует. Его рассказ всегда психологически бо­лее насыщен и тоньше разработан, чем ориентированное на устную речь повествование человека некультурного и малограмотного По­мимо этого, первый всегда более отдален во времени и пространст­ве от описываемых событий, чем второй. Он ближе к изложению мемуарного характера (например,взрослый герой вспоминает свое детство и юность, как в произведениях Т. Капоте «Луговая арфа» Ш. Энн Грау «Хранители очага», X. Ли «Убить пересмешника»)'

В связи с изложенным, можно предложить следующую класси­фикацию, в которой различаются две формы перепорученной речи-ориентированная на нормы устной и ориентированная на нормы письменной речи,— и два типа повествования: от 1-го и от 3-го ли­ца. Пересечение их характеристик и дает реальную картину пере­порученного (сказового) изложения:

повествование от 1-го лица (субъ­ективированное)

Перепорученное изложение

повествование от

3-го лица (несубъ-

ективированное)

 

М. Twain. Huckleberry Finn. D. J. Salinger. The Cat­cher in the Rye
Е. Caldwell. Tobacco Road. Sh. Anderson. Stories.

Ориентированное на устную речь (разговорный, некоди-фицированный сказ)

 

/. Heller. Good as Gold. E. Vaugh. Vile Bodies.
Sc. Fitzgerald. The Great Gatsby. R. P. Warren. All the King's Men.

Ориентированное на пись­менную речь (литературно-нормированный кодифици­рованный сказ)

 

Наиболее распространенными типами сказового изложения яв­ляются субъективированные, как устно, так и письменно ориенти­рованные. Они носят заимствованное из немецкого языка обозна­чение „ich-Erzahlung". Наличие формально заявленного адре­санта — «я» рассказчика — недвусмысленно перекладывает на него ответственность за все оценки и мнения, выражаемые в произ­ведении. Если в роли повествователя выступает ребенок или чело­век, не искушенный в делах, о которых идет речь, т. е. так называе­мый «наивный» герой, автор получает возможность представить события в новом, неожиданном «остраненном» ракурсе Так с точ­ки зрения деревенского ребенка описан Л. Н. Толстым совет в Фи­лях в романе «Война и мир», с точки зрения лошати — не только история графа Серпуховского, но и система частной собственности в повести «Холстомер».


Переход на точку зрения животного дает автору совершенно неожиданную точку наблюдения и изображения. От имени старого кота Мардера написал цикл рассказов польский писатель К. Фили-пович; заставил свою собаку критиковать недостатки Л. Лиходеев в книге «Мир глазами собаки»; со своей стороны видит охотника лисица в одноименном стихотворении С. Есенина, и именно через ее восприятие показан и последний, смертельный выстрел: «Из кустов косматый ветер взбыстрил / и рассыпал звонистую дробь». Анало­гично представлены — через восприятие льва и буйвола — сцены охоты в рассказе Э. Хемингуэя «Недолгое счастье Френсиса Ма-комбера». Свидетелями человеческих зверств становятся потрясен­ные журавли в одном и волки в другом произведении Чингиза Айтматова; рассказывает о своем хозяине осел («нас ведут волоса­тые ноги») в поэме А. Блока «Соловьиный сад». Все эти и подоб­ные случаи перепорученного повествования легко определяются как таковые.

Несколько сложнее отделить автора от рассказчика, когда по­следний не заявлен ни первым лицом, ни разговорностью языка. Ориентированное на нормы письменной литературной речи, не-субъективированное перепорученное повествование (кодифициро­ванный сказ) от 3-го лица заставляет с особой тщательностью искать сигналы собственно авторской точки зрения в тексте.

Во всех типах сказового изложения эксплицитные оценки при­надлежат рассказчику. Авторская точка зрения выявляется из композиционного соположения контрастных фрагментов, иронии, гиперболы, повторов, актуализации синсемантичных слов, из заго­ловка и т. д.

Позиция автора может при этом полностью совпадать с пози­цией рассказчика. Это — однонаправленное перепоручен­ное повествование (например, романы Ск. Фицджеральда «Вели­кий Гэтсби», С. Моэма «Луна и грош», X. Ли «Убить пересмешни­ка»). При разнонаправленном повествовании точки зре­ния рассказчика и автора не совпадают (см. «Очень короткий рас­сказ» Э. Хемингуэя, «Избранник народа» и «Под вечер в субботу» Э. Колдуэлла, «Мак-Американ» Дж. Рида).

Совпадение позиций автора и рассказчика может привести к ложному выводу о совпадении их образов, что, к сожалению, не­редко имеет место при рассмотрении однонаправленного кодифи­цированного сказа '. Ориентированное на нормы литературной письменной речи, такое повествование почти ничем стилистически

Это вызывает справедливые и резкие возражения художников. «Я надеюсь, что, даже когда я пишу роман от первого лица, вы не считаете меня ответственным ни за мнение повествователя, ни за мнения людей, о которых он рассказывает»,— писал Э. Хемингуэй по поводу «Фиесты». Ср. также протест В. Брюсова: «Критики любят характеризовать личность лирика по его стихам. Если поэт говорит «я», кри­тики относят сказанное к самому поэту. Непримиримые противоречия, в какие, с этой точки зрения, впадают поэты, мало смущают критиков». См.: Брюсов В. Избр. соч.- М., 1955.— Т. II. — С. 543.

 


не отличается от собственно авторского. Исходя из этого, а также из возможного сходства отдельных черт личности и биографии автора и рассказчика, вымышленный литературный • персонаж идентифицируется с создателем произведения. Процесс отождеств­ления продолжается и за пределами произведения, и реальному автору приписывают мнения и действия его героя-рассказчика. Так создалась легенда об Э. Хемингуэе — мужественно и молчали­во страдающем воине, охотнике, рыболове, до сих пор имеющая хождение на родине писателя и за ее пределами, даже после вы­хода в свет капитального жизнеописания Хемингуэя, осуществлен­ного К. Бейкером в 1969 г., где мы увидели легкую ранимость и не­защищенность великого писателя. Так живет легенда о Н. Мейле-ре, о которой он сам не без грусти говорит: «Я научился принимать свою легенду и существовать с ней. Ты живешь с духом, более реальным для окружающих, чем ты сам; ты с кем-нибудь — всегда часть треугольника» '. Подобная идентификация тем более непра­вомерна потому, что «искусство не требует признания его произве­дений за действительность» 2, как бы велико ни было сходство между объектом и его отображением.

Что же касается сходства жизненного материала и его творче­ского осмысления, то к нему стремятся все художники. И большую роль в придании достоверности художественному вымыслу играет сказ — последовательное и непрерывное введение чужой точки зрения. Последняя может также появляться в произведении эпизо­дически, не подчиняя себе всего повествования, но сосуществуя с авторской. Наличие, помимо авторского, еще чьего-нибудь мне­ния о предмете изображения позволяет представить этот предмет с разных сторон. Использование нескольких точек зрения делает произведение многоголосым, полифоническим. Мнения и оценки, сходные с авторскими, как правило, принадлежат положи­тельным персонажам. Чуждые позиции осуждаются автором либо через прямую конфронтацию персонажей, либо через движение отрицательного образа к явному или скрытому нарушению приня­тых обществом гражданских, моральных и этических норм.

Точка зрения автора и — шире — его образ всегда подчиняют себе, следовательно, всю структуру произведения, независимо от того, оформлено ли оно собственно авторской или перепорученной речью, ибо все его развитие и существование подчинено формиро­ванию и доказательству авторского концепта.

Последний, однако, реализуется отнюдь не только в авторском изложении, но проявляется и через выбор персонажей и их речь. Обратимся к ней.

1 Mailer N. Existential Errands.—N. Y., 1979.—P. 43.

2 Ленин В. И. Философские тетради // Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 53.


Глава II. Персонажная речь

Центральным элементом денотатной структуры художествен­ного произведения является конфликт, а он задается избранными автором персонажами. Именно они, отдельные характеры и лично­сти, являются тем индивидуальным, конкретным, через которое постигается универсальное, общее. Они выступают носителями или противниками авторских идей, выразителями духа времени. В этом их сила и источник огромного общественного значения искусства. Для создания такого образа художник использует реальные харак­теристики реальных людей, «переплавляя» их в своем сознании в характер-тип, характер-обобщение.

Яркость созданного образа воздействует на читателей, приоб­щая их к пониманию персонажа, делая его примером для подража­ния. Взятый из действительности, образ возвращается в нее уси­ленный и обогащенный, претворяя подмеченную автором тенден­цию общественного развития в его активно действующее начало. Так, сила социалистического реализма заключается прежде всего в силе положительного героя и его примера, который извлекается из реальности.

Общий чрезвычайно мрачный тон новейшей англоязычной ли­тературы проистекает из невозможности для художника найти

Поделиться:





Воспользуйтесь поиском по сайту:



©2015 - 2024 megalektsii.ru Все авторские права принадлежат авторам лекционных материалов. Обратная связь с нами...